— Я беременна. И я не буду рожать.
Представляете, какие слова можно услышать, пока просто режешь хлеб на кухне? Тот самый серый «Бородинский», который она любит. Нож так и замер в воздухе, отбрасывая блик на холодильник. Я даже не посмотрел на неё сразу. Посмотрел на крошки на столе. Подумал: «Надо будет вытереть. Иначе прилипнут».
— Ты что, серьёзно? — спросил я. Голос будто не мой, чужой и плоский.
— Абсолютно.
— Но… как? — выдавил я. И ведь не про физиологию спросил. А про всё. Про наши восемь лет, про планы на балкон, про то, как мы в прошлом году в деревне у её родителей смотрели на звёзды и она сказала: «А ведь когда-нибудь…»
Она молчала. Я услышал, как постукивает её ноготь о косяк двери. Тихо-тихо. Я повернулся. Она стояла в дверях, в своём старом, вылинявшем халате, и грызла большой палец. Знаете, у неё такая привычка, когда врет. Или боится. Студенткой, бывало, так зачёты придумывала.
— Как «как»? Обычным способом, — она фыркнула и отвернулась, пошла к окну, поправила горшок с фикусом. Фикус нам её мама дарила на новоселье.
— Лена, мы же… мы с тобой… — я попытался собрать в голове даты, недели, но всё плыло, как в лихорадке. Календарь в голове превратился в белое пятно. — Перед твоей поездкой в Питер мы как последний раз… Это же больше месяца назад было. Ты тогда говорила про мигрень.
Командировка. Всего пять дней. «Карьерный шанс», как она говорила, глаза горели. Я тогда на такси её в аэропорт отвозил. Водитель болтал про футбол, про «Зенит». А она смотрела в окно на мокрый асфальт и гладила свою новую сумку — кожаную, жёсткую. Купила перед самым отъездом. «Для презентаций, чтобы солидно».
— Ну и что? — она обернулась резко. Глаза пустые, как экран выключенного телевизора. Ни страха, ни радости, ничего. — Что ты хочешь сказать? Говори прямо.
Я не мог. Слова встали комом в горле, горячим и неудобным. Вместо них поплыли картинки, обрывки. Как она вернулась. Не уставшая, а какая-то… заряженная. Энергичная. Как дарила мне галстук в ярко-синюю полоску. Я галстуки не ношу. Никогда. Не моё. «Ну, носи теперь», — сказала и повесила его на дверцу шкафа. Он там до сих пор висит, этот синий инопланетянин, пылится.
— Я хочу сказать, что сроки не сходятся, — наконец выдохнул я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Совсем. Физически.
— То есть? — она сделала шаг ко мне. По лицу пробежала тень. — То есть я, по-твоему, там, в Питере, с кем-то? За пять дней? Ты совсем охренел, Сергей?
Она редко матерится. Только в крайнем случае. Или когда правда загоняет в угол, и нужно атаковать первой.
— Я ничего не говорю про Питер! — я повысил голос, и нож звякнул о тарелку, оставив на эмали тонкую царапину. — Я говорю про факты! Нет беременности от месяца воздержания! Её не бывает! Или ты мне сейчас расскажешь про непорочное зачатие?
Тишина. Не густая. Острая. Как осколок стекла, который вот-вот порежет. Она смотрела куда-то мимо меня, на тот самый хлеб.
— У меня стресс, — прошептала она, вдруг сдувшись, вся энергия куда-то ушла. Села на стул, сгорбилась. — Гормональный сбой мог быть. Врач… ну, я читала, могло всё сместиться. Из-за перелётов, нервов, акклиматизации.
— Какой врач? Когда? Назови имя, я позвоню, спрошу! — моя ярость, наконец, нашла выход. Я ударил ладонью по столу. Хлеб подпрыгнул.
— Не важно! — она снова вспыхнула, вскочила. — Я же не гинеколог, чтобы тебе графики чертить! Я чувствую, что не готова. Всё. Точка. И не хочу я этого ребёнка, понял? Не хочу и не буду!
Я понял. В тот самый момент, отчётливо и ясно, как будто включили свет в тёмной комнате. Понял не цифры, не календарь. А вот это вот — «не хочу». Просто, без эмоций, как приговор. Если бы это был наш ребёнок, наш, пусть нежданный, был бы ужас, паника, слёзы. Но не это леденящее, чистое отрицание.
— Значит, не мой, — сказал я тихо. Уже без вопроса. Констатация.
Она не заплакала. Не закричала «как ты мог!». Не бросилась бить меня по груди. Она просто смотрела на свои руки, сведённые на коленях. Молчала. И это молчание было громче любого крика, любой истерики. Оно длилось целую вечность. В нём слышалось тиканье настенных часов на кухне и гул холодильника.
— Я записалась на субботу, — наконец сказала она ровным, бюрократическим тоном, каким говорят о платежках за ЖКХ. — В клинику на Ленинском. Поедешь со мной?
— Зачем? — я остолбенел.
— Поддержать. Морально. Там… неприятно одной.
Я рассмеялся. Это вырвалось само — сухо, резко, противно. Как кашель.
— Ты серьёзно? Ты объявляешь мне, что беременна не от меня, и хочешь, чтобы я держал тебя за ручку у врача? Чтобы я сидел в этой очереди, смотрел на других таких же… Это какой-то бред, Лена. Больной бред.
— Если не поедешь, значит, ты уверен, — она подняла на меня глаза. В них не было ни страха, ни мольбы. Был холодный, жёсткий вызов. Суд. Она ставила на кон всё — наше прошлое, настоящее, квартиру, общих друзей. И знала это. — Окончательно уверен. И тогда обратного пути не будет. Никогда.
Суббота. Послезавтра.
С тех пор мы не разговаривали. Вот буквально. Живём. Она моет посуду, я вытираю. Я смотрю футбол, она листает журнал в другой комнате. Всё как всегда, только в десять раз громче. Звон тарелки, шум воды, смех комментатора — всё режет слух. Воздух в квартире стал тяжёлым, токсичным. Им невозможно надышаться. Этот синий идиотский галстук болтается на шкафу, как немой свидетель, как жёлтая бирка на месте преступления.
Ночью просыпаюсь от кошмара — не помню какого, и слышу, как она ворочается за стеной. Раньше мы спали вместе. Даже после ссор. Теперь она будто отгородилась. Или это я.
Вчера вечером, пока она была в ванной, я взял её телефон. Он лежал на диване. Я включил экран. Попросил отпечаток её пальца, когда она выходила — сказал, нужно срочно проверить погоду на завтра. Она протянула палец, даже не глядя. Я зашёл в мессенджеры. Ничего. Переписка с коллегами — сухая, рабочая. Поиск по словам «Питер», «командировка» — пусто. История в браузере — кулинарные рецепты и статьи про «как пережить стресс на работе». Я положил телефон на место и почувствовал себя последним подлецом. И одновременно — обманутым дураком. Чистый, отмытый, стерильный телефон — это же ещё страшнее, чем если б я что-то нашёл.
Потом сидел в гараже. Не заводил машину, просто сидел в полной темноте, в запахе масла и старой резины. На телефоне светилось время: 02:17. Пикало смс от банка: «Напоминаем об оплате…» Наша общая ипотека. Наша с ней клетка, которую мы так радостно выбирали. Я закрыл глаза и попытался представить день после субботы. Как мы будем просыпаться в одной квартире. Как будем платить за неё вместе ещё пятнадцать лет. Ходить в наш любимый магазин за стройматериалами, выбирать краску для стен. И всё это — на руинах. Под огромным, невысказанным, как бетонная плита: «А помнишь, как ты в ту субботу…» Нет. Не представляется. Вообще.
Голова раскалывается. С одной стороны — тупая, звериная уверенность. Арифметика. И её глаза, когда она сказала «не хочу». С другой — крошечный, назойливый червячок сомнения. А вдруг? Вдруг это тот один случай на миллион? Вдруг врач правда сказал? Я даже гуглил: «может ли быть задержка овуляции из-за стресса». Оказывается, может. Нашлись форумы, истории. И этот червяк шепчет: «А если это твой? И ты сейчас предашь её в самый страшный момент? Ты станешь монстром. Навсегда».
Поехать в субботу — это не поддержать. Это принять правила её игры. Согласиться быть тем, кого используют. Простить то, что даже не названо. Признать себя окончательным идиотом. Смотреть ей в глаза в той клинике и видеть в них… что? Облегчение? Торжество? Ненависть?
Не поехать — это приговор. Своими руками взять и раздавить восемь лет. Всё, что было. Стать тем, кто «не поддержал в трудную минуту». И взвалить на себя этот груз. А если я ошибаюсь? Тогда я сгорю от стыда. Один этот стыд сожрёт меня изнутри. Я не смогу смотреть в зеркало.
И нет никого, кому можно выговориться. Сказать другу: «Представляешь, жена забеременела не от меня, наверное»? Это как вывалить на него ведро помоев. Родителям? Да они с ума сойдут. Остаётся только этот экран.
Вот и вся история. Никакого детектива. Ни пойманных смс, ни следов помады на воротнике, ни запаха чужих духов. Есть только дикая, простая арифметика, которая не сходится. Её тихое, твёрдое решение, которое всё объясняет лучше любого признания. И этот дурацкий синий галстук, который я так и не выбросил.
И выбор. Который нужно сделать до субботы.
Вот скажите честно — что в такой день делать? Садиться в машину, покупать по дороге те самые жёлтые тюльпаны, которые она любит, «для поддержки», и молча везти жену в ту клинику? Сидеть в коридоре, листая журнал, и ждать, когда её имя назовут? А потом везти обратно, отмолчавшись, и начинать жить с этим дальше?
Или остаться дома? Сказать: «Нет. Я не поеду. Решай сама». Закрыть дверь, зная, что она захлопнется навсегда, что обратного пути не будет, но зато не будет и этой немыслимой, унизительной роли?
Где вообще та последняя черта, после которой нужно перестать считать вероятности, перестать сомневаться и просто поступить — как бы страшно ни было?
Пишите, если не трудно. Правда, очень нужно услышать хоть что-то со стороны. А если такие истории вообще имеют право на жизнь в ленте — поставьте, пожалуйста, плюс и подпишитесь на канал.