Эта история основана на реальных событиях из жизни врачей скорой помощи, но все имена и детали изменены.
Морозова продержали в отделении до утра. Допрос был коротким, методичным. Зотов сидел напротив, записывал каждое слово. Морозов рассказал всё: про встречу с Черновым, про ключ, про дневник. Зотов слушал молча, кивал. Потом забрал тетрадь, сказал:
— Это будет приобщено к делу. Но факт остаётся: вы незаконно проникли в чужую квартиру. Это статья. Плюс к делу о халатности.
— Я искал доказательства своей невиновности.
— Это не оправдание. Это отягчающее обстоятельство. Вы пытались самостоятельно вести расследование. Вы нарушили закон. И теперь любой адвокат защиты скажет: дневник мог быть подброшен. Вами.
Морозов молчал. Понимал: Зотов прав. Он дал им идеальную зацепку. Теперь его можно обвинить не только в халатности, но и в фальсификации доказательств.
Утром его отпустили под подписку о невыезде. Вера Сергеевна встретила у выхода. Лицо каменное.
— Я предупреждала. Просила не делать глупостей. Вы не послушали.
— У меня не было выбора.
— Был. Сидеть дома и ждать. Теперь у следствия есть всё, чтобы вас закопать окончательно. — Она открыла портфель, достала документы. — Завтра предварительное слушание. Прокурор требует ареста. С учётом вчерашнего — шансы высокие.
— Сколько мне дадут?
— По халатности — до трёх лет. По незаконному проникновению — ещё два. Итого пять. Если повезёт — условно. Если нет — реальный срок.
Морозов кивнул. Внутри была пустота. Не страх, не отчаяние. Просто усталость.
— Что с дневником?
— Его изучают. Там действительно есть упоминания о жене, об угрозах. Но этого недостаточно, чтобы обвинить её в убийстве. Максимум — мотив. Но мотив — не доказательство.
— А эксгумация? Дополнительное вскрытие?
— Требует времени. Месяцы. У вас нет месяцев. У вас есть сутки до слушания.
Морозов вышел на улицу. Декабрь уже переходил в январь — холод крепчал, снег лежал плотным слоем. Он шёл по городу без цели, просто шёл. Телефон молчал. Оля не звонила. Ирина не звонила. Даже Даша.
Он был один.
Вечером позвонил Сергей Петрович.
— Морозов, приезжай. На станцию. Срочно.
— Зачем?
— Экстренная ситуация. Два экипажа на вызовах, третий в ремонте. Нужен подменный врач. Хоть на одну смену.
— Меня отстранили.
— Формально отстранение вступает в силу завтра. Сегодня ты ещё числишься. Приезжай. Это последняя ночь.
Морозов понял: Сергей Петрович даёт ему шанс. Последний. Вернуться в профессию, закончить так, как начинал. На вызове. В белом халате.
— Еду.
Через час он был на станции. Переоделся в форму, вышел в бокс. Оля уже сидела за столом. Увидела его — глаза округлились.
— Лёха? Ты чего здесь?
— Работаю. Последнюю смену.
— Ты с ума сошёл? Завтра слушание.
— Знаю. Но сегодня я ещё врач.
Оля молчала. Потом кивнула.
— Ладно. Тогда поехали.
Степаныч уже ждал у машины. Завёл двигатель, выехал со двора. Город проплывал мимо — знакомые улицы, знакомые дома. Морозов смотрел в окно и думал: это последний раз.
Это может быть последняя смена. Последняя возможность остаться собой.
Первый вызов поступил в девять вечера. Женщина, сорок лет, гипертонический криз. Морозов поднялся, оказал помощь, стабилизировал давление. Женщина отказалась от госпитализации. Морозов не настаивал. Просто дал рекомендации, оставил памятку, ушёл.
Второй вызов — в полночь. Ребёнок, три года, высокая температура. Морозов осмотрел, дал жаропонижающее, рекомендовал наблюдение. Родители согласились везти в больницу. Всё по протоколу.
Третий вызов — в два ночи. Адрес показался знакомым. Морозов посмотрел внимательнее: улица Чкалова, дом семнадцать.
Тот самый дом.
— Степаныч, ты уверен?
— Уверен. Диспетчер продиктовала. Квартира двадцать три. Не восемь.
Морозов выдохнул. Другая квартира. Другие люди.
Они поднялись на пятый этаж. Дверь открыла молодая женщина лет тридцати. Лицо бледное, глаза красные.
— Мама... она упала. Сознание потеряла. Я не знаю, что делать.
Морозов вошёл в квартиру. В комнате на полу лежала пожилая женщина лет шестидесяти. Без сознания. Дыхание поверхностное. Пульс слабый.
Оля сразу поставила кислород, Морозов начал осмотр. Давление низкое — восемьдесят на пятьдесят. Пульс нитевидный. Кожа холодная, бледная. Зрачки сужены, реакция на свет слабая.
— Инсульт или инфаркт, — сказал Морозов тихо. — Нужно везти. Срочно.
Они спустили женщину на носилках, погрузили в машину. Степаныч включил мигалки, поехал в больницу. Морозов сидел рядом с пациенткой, контролировал состояние. Давление падало. Пульс слабел.
— Держись, — шептал он. — Ещё немного. Держись.
Женщина открыла глаза. Посмотрела на него. Губы шевельнулись:
— Спасибо...
Потом глаза закрылись.
Пульс остановился.
Морозов начал реанимацию. Непрямой массаж сердца, искусственное дыхание. Оля подключила дефибриллятор. Разряд. Ещё разряд. Ещё.
Ничего.
Женщина умерла за минуту до больницы.
Морозов сидел в машине, глядя на её тело. Руки дрожали. Внутри была пустота.
— Лёха, ты сделал всё, что мог, — сказала Оля тихо. — Ты не виноват.
— Знаю, — ответил он глухо.
Но это больше не имело значения.
В больнице их встретил дежурный врач. Оформили документы. Констатация смерти. Подпись Морозова внизу. Последняя подпись.
Они вернулись на станцию в четыре утра. Смена заканчивалась в семь. Морозов сидел в боксе, пил холодный чай, смотрел в окно. За окном темнело, город спал.
Оля села рядом.
— Это была твоя последняя смена?
— Да.
— Как ты?
— Не знаю.
Она взяла его за руку.
— Ты хороший врач, Лёха. Один из лучших. Не забывай.
Морозов кивнул. Не мог говорить.
В семь утра он снял форму, переоделся, вышел из станции.
Не знал, вернётся ли.
Ночная смена закончилась.
Спасибо, что читаете мои рассказы.
Подпишитесь, чтобы не потерять.