Пылинка, танцующая в луче утреннего солнца, казалась мне единственным свободным и неподконтрольным существом в этой квартире. Всё остальное — от угла дивана до цвета затирки между плитками — находилось под неусыпным надзором Елены Вячеславовны. Моя свекровь не просто заходила в гости. Она совершала инспекционные набеги, словно мы сдавали ей государственный объект.
— Алина, посмотри сюда, — голос свекрови звучал холодно, как хирургическая сталь. — Ты видишь этот стык?
Я подошла, скомкав в руке кухонное полотенце. Мы стояли в коридоре, где только вчера рабочие закончили клеить обои. Я была счастлива. Но Елена Вячеславовна, в прошлом главный архитектор, смотрела не на цвет. Она смотрела на геометрию.
Она достала из сумочки пластиковую карточку и просунула её между плинтусом и стеной. Карточка вошла легко.
— Три миллиметра, — констатировала она. — Это не ремонт, милая. Это халтура. Плинтус должен прилегать как влитой. Если у тебя «гуляет» пол, значит, вся жизнь в этом доме будет шаткой.
— Елена Вячеславовна, это старый дом, стены кривые...
— Старание — это категория для детского сада. Взрослым нужен результат. Ты позволила рабочим обмануть себя, потому что у тебя нет стержня. Хаос в интерьере рождает хаос в голове.
Она прошла на кухню, цокая каблуками.
— Рабочий треугольник нарушен. Холодильник стоит слишком далеко. Ты будешь уставать, начнешь пилить мужа. Эргономика — это не блажь, Алина, это наука о сохранении жизненной энергии.
Так продолжалось полгода. Наш ремонт превратился в бесконечный экзамен. Елена Вячеславовна критиковала всё. Я терпела. Но внутри меня копилась глухая, черная злость. Я чувствовала, что меня стирают ластиком из моего собственного дома.
Кульминация наступила в день юбилея Игоря. Ему исполнялось тридцать пять. Я готовилась два дня, не разгибая спины. Я хотела, чтобы было душевно.
Елена Вячеславовна пришла за час до гостей. Она была в строгом костюме, с ниткой жемчуга. Она вошла в гостиную, окинула взглядом стол, и её лицо окаменело.
— Алина, что это? — она указала на тарелки.
— Салфетки. Я сложила их веером в бокалы. Красиво же?
— Красиво? — она издала сухой смешок. — Это мещанство. Уровень привокзального кафе в девяностые. Это кричит о том, что у хозяйки отсутствует вкус.
Она начала решительно выдергивать мои салфетки из бокалов и бросать их на скатерть.
— Мы сейчас всё исправим. Нельзя позорить Игоря перед коллегами.
И тут меня прорвало.
— Оставьте салфетки в покое! — мой крик прозвучал так резко, что муж в соседней комнате выронил пульт.
Елена Вячеславовна замерла.
— Что ты сказала?
— Я сказала: уберите руки от моего стола! — меня трясло. — Это мой дом! Мой муж и мой юбилей! Если я захочу, я эти салфетки вообще на голову гостям надену!
— Алина, ты истеришь. Я пытаюсь спасти репутацию семьи.
— Вы пытаетесь уничтожить меня! — закричала я, и слезы брызнули из глаз. — Вы приходите каждый день и ищете изъяны! Вы задушили нас своим перфекционизмом! Вы думаете, это забота? Это насилие! Вам просто нравится мучить людей, потому что вы сами — несчастная, холодная, сухая женщина, которая любит только свои чертежи!
В комнате повисла звенящая тишина. Елена Вячеславовна не шелохнулась. Только лицо её вдруг потеряло четкость, словно по мрамору пошла сетка трещин.
Она аккуратно положила салфетку на стол.
— Я тебя услышала, — сказала она тихо. Голос стал пустым. — Извините. С днем рождения, Игорь.
Она не подошла к сыну. Она взяла сумочку, выпрямила спину и вышла.
Вечер был испорчен. Гости ушли, а салфетки так и остались лежать кучей.
— Ты довольна? — спросил Игорь, когда мы остались одни.
— А что я должна была делать? Терпеть? Она меня унижала! "Мещанство"!
— Она хотела помочь. По-своему.
— Игорь, она монстр!
Игорь налил себе воды. Руки у него дрожали.
— Ты ничего не знаешь, Алина. Ты видишь только фасад. А ты знаешь, почему она так вцепилась в этот наш ремонт?
— Потому что ей энергию девать некуда.
— Нет. Потому что это первый раз за десять лет, когда она вообще чем-то заинтересовалась. Чем-то, кроме стены в своей спальне.
Я замерла.
— В смысле?
— Когда папа умер… Он был для неё всем. Когда его не стало — инфаркт, прямо на работе, над чертежами, — мама просто выключилась. Десять лет, Алина. Она жила на автопилоте. Вставала, пила чай, смотрела в окно. Депрессия. Тяжелая, клиническая. У неё дома — склеп. Там время остановилось в день смерти отца. Пыль, закрытые шторы и тишина.
У меня перехватило дыхание. Мы действительно никогда не бывали у свекрови дома.
— И тут мы начали ремонт. Я принес ей планировку. И я увидел, как у неё в глазах зажегся огонек. Алина, она ожила. Этот ремонт стал для неё соломинкой. Она снова почувствовала себя архитектором. Нужной. Живой. Она просто панически боялась, что если этот ремонт закончится или если она сделает его плохо, то снова наступит темнота.
Ноги подкосились, и я села прямо на пол. Тарелка мягко легла на коврик.
Перед глазами стояла Елена Вячеславовна. Не железная леди, а одинокая женщина, которая десять лет смотрела в стену. А я назвала её «сухой воблой» и выставила за дверь. Я ударила лежачего, думая, что сражаюсь с драконом.
Утром я купила букет простых белых хризантем и поехала к ней.
Дверь открыли не сразу. Наконец замок щелкнул. Елена Вячеславовна стояла на пороге в старом, выцветшем халате. Без укладки, без макияжа. Передо мной стояла глубокая старуха.
За её спиной я увидела прихожую. Обои висели лохмотьями. Лампочка без плафона. На вешалке висело запылившееся мужское пальто. В квартире пахло пылью и безысходностью. Идеальный архитектор жил в руинах.
— Вы пришли добить? — спросила она тихо. — Сказать про салфетки?
Я протянула ей цветы.
— Елена Вячеславовна, я пришла сказать, что вы были правы.
Она удивленно моргнула.
— Насчет чего?
— Насчет всего. Плинтус действительно отошел. Я сегодня проверила — там уже пять миллиметров. И шторы… они и правда депрессивные. Нам нужна ваша помощь. Без вас мы наделаем ошибок.
Она молчала. В её глазах медленно таяла вековая льдина.
— Пять миллиметров? — переспросила она профессиональным тоном. — Это усадка дома. Или клей плохой.
— И холодильник… Треугольник нарушен. Вы были правы.
Елена Вячеславовна выпрямила спину.
— Ну, холодильник подвинуть несложно. Я начерчу схему. Проходите, Алина. Только у меня не убрано…
— Ничего. Мы же свои. Кстати, Елена Вячеславовна, а как вы смотрите на то, чтобы заняться настоящим проектом?
— Каким?
— Этой квартирой. Вашей. Мне кажется, здесь нарушена эргономика. И света мало. И вообще… здесь слишком много прошлого. Архитектура не терпит застоя, верно?
Она посмотрела на старое пальто мужа. Потом на ободранные обои. И впервые улыбнулась.
— Верно. Застой — это смерть. Ставь чайник, Алина. Будем чертить.
Я прошла на кухню, перешагивая через журналы. Я знала, что впереди у нас много споров. Но я больше не боялась. Потому что теперь я знала: за каждой придиркой скрывается не желание унизить, а отчаянное желание жить. И с этим я могла справиться. Главное — чтобы плинтус прилегал плотно.