Глава ✓317
Начало
Продолжение
Усталым взором следила Маша за танцующими парами.
На смену вальсу музыканты играли круглый полонез, более живой и резвый, с фигурами вальса. Опытному намётанному взгляду открывались старые как мир, истории: восхищение, охлаждение, равнодушие, вожделение, искренний интерес, любопытство, разочарование, усталость, надежда, горечь, восторг, любовь, доверие, страх - они как крохотные пузырьки в бокале с шампанским, кружатся, связанные между собой невидимыми ниточками судеб и связей.
Мэри Беннет с восторгом глядит в ярко-синие глаза очаровательного гусара, князя Мишеньки Волконского, балагура и рубаки. Ловит каждое его слово, но держит на расстоянии и себя, и его стальной волей. Клонится к нему, но тут же отстраняется, играет с огнём, и не замечает, с какой звериной тоской и болью впитывает их танец всей кожей её хозяйка и его кузина Мария Волконская.
Она так старательно делает вид, что ей безразлично, но взгляд её как магнитом притягивает именно эта пара.
А Мишенька не так прост! Делая авансы интригующей англичанке, он нет-нет да бросит лукавый взгляд на сестрицу Машу. Вот ведь озорник, как Лукавый его под ребро тычет. Его бы воля, так обоих бы охомутал, тут тебе деньги и слепое обожание - хотя сестрица на десяток лет старше, а с этой стороны и дама помоложе будет, и интрига со вкусом, характер и воля схлестнулись с чувствами.
Чернышёв, едва получивший в апреле 20-го года развод, орлиным взором окидывает дебютанток - которая из юных наивных прелестниц сможет составить его счастье?
Всё чаще взор его замирает на тоненькой удивительно изящной и гибкой фигурке Лизоньки Белосельской-Белозерской. Ей едва сравнялось 16 лет и детская пухлость ещё не покинула этих ланит. Совсем дитя, девица обещает, что женшиной будет восхитительна со временем: покатые плечи, томный взор, лебединая шея.
Скромница глаз не смеет поднять от пола на своего кавалера, генерал-адьютантский мундир которого пылает золотым шитьём в золотистом свете сотен восковых свечей, как облитый золотыми искрами.
А вот и Николай, сюртук которого скроен так искусно, что лёгкая полнота совершенно не бросается в глаза, его партнёша - прекрасная Аннушка Керн, несчастная в браке с равнодушным и холодным, как рыба, генералом Ермолаем Фёдоровичем.
35 лет разницы в возрасте между супругами - это чудовищно много, неудивительно, что несчастную в браке двадцатилетнюю женщину то и дело замечают в обществе молодых повес.
Что смутило Марью Яковлевну, какой жест, какое движение танцующих приковало её внимание? Бог весть...
Но вот танец закончился, и Николай Фёдорович проводил Анну Петровну к её супругу, с поклоном поцеловав на прощание руку. И тут тонкой рукой в перчатке Анна Петровна сняла с плеча Николая Фёдоровича пушинку от белого своего страусового веера.
Какая дерзость! Кровь отхлынула от лица Маши, остро и горячо заболело в груди, она до боли, до хруста впилась пальцами в серебряные пластинки веера.
Будь на его месте хрупкая слоновая кость - только бы осколки посыпались, а металл выдержал. Сохранила достоинство и Маша, нашла в себе силы отвести взгляд, и открыв пустые странички корне-де-баль, с задумчивым видом разглядывала чуть желтоватые тонкие листики слоновой кости. Жизненно необходимо спрятать помертвевшее лицо, ибо есть тут глаза, наблюдающие столь же пристально и за ней с Николаем.
А перед затуманенным взором её сияла булавка для галстука - три цветка бессмертника на белоснежном шёлке.
Так вот кто твой загадочный возлюбленный, милая Анна, твой нежный Бессмертник! Не на тех ли европейских разбитых послевоенных дорогах вы повстречались, сколько лет лжёте близким, или всё это - только мо́рок?
А ведь какая ирония! Любовница (?) доверчиво поверяла тайны сердца своего несведущей жене, делилась болью и надеждами с подругой, с которой дружба завязалась в послевоенной Европе.
Мерзавцы! Оба!
Но уже играет оркестр контрданс, и её приглашают к танцу - отказать нельзя и надобно держаться, порхать по паркету, улыбаться нежно Гришеньке Глинке**, когда так хочется плакать.
- Позвольте Вас слегка отвлечь, от мыслей, наблюдений, плеч, от сожалений и от гнева. Всего верней, о, моя дева, самой слегка взглянуть налево!
- Григорий Андреевич, вы смущаете меня!
- Я вас спасаю от вас самой. Душенька у вас же всё на лице было написано. Относитесь к супружеским узам более иронично. Петербургский свет не терпит долгих привязанностей!
Он перемалывает злыми языками человеческие привязанности - и особенно любовь - в мелкий порошок, которым потом припудривает следы от слёз.
- Я так надеялась, что мы избегнем этой участи.
- Надежд сомнителен приют.
«Надежды юношей питают,
Отраду старцам подают»,
Но всё же постепенно тают.
И наконец на склоне дней
Вдруг понимает человече
Тщету надежд, тщету идей…
«Иных уж нет, а те далече».
В очках и при карандаше,
Пред выкипевшим самоваром
Он размышляет о душе,
О временах, прошедших даром:
Подобно самовару, дух,
Быть может, так же выкипает?..
Ну что же, не ругайтесь вслух,
Ведь в жизни всякое бывает."
- Да вы циник, Григорий Андреевич! - Маша рассмеялась горько - так тонко и иронично её собеседник описал её разочарование.
- Вы даже не замечаете, очаровательная Мари, насколько вы сами стали циничны. Поверьте, мне не жаль оптимистов - они всегда надеются на лучшее, мне не жаль пессимистов - они не ждут от жизни подарков. Более всего я сожалею о романтиках - жизнь превращает их в циников. Или убивает.
Скоро Масленица, Сезон закончится, и большинство скучающих повес отправятся к полкам своим, вместе с супругами уедут в имения владетельные господа, и только мы, царедворцы, отправимся вслед за Двором незнамо куда.
Вам, дамам, выпадает иной жребий: ждать, растить детей, управлять домом. Но более всего трудное - ждать.
- У меня есть имение, земля, которая лечит меня даёт сил и мужества, Волга под обрывом течёт неспешная и неукротимая. Но Николай Фёдорович высказал явное нежелание отпускать меня.
- Так устройте ему такое лето, что он с радостью отпустит вас не только в имение, а хоть в Баден-Баден.
Григорий Андреевич ловко вёл её в фигурах танца, и острые когти боли постепенно разжимались.
Вот она - разница между юношей, воспитанным в дворянской семье, окружённого челядью, лестью, подобострастием, няньками-гувернёрами и простой девушкой из народа. Как же горько она ошиблась, как обманулась 8 лет назад!
Развеялись воздушные замки, но неужто лучше жить, обманывая саму себя или сто́ит трезво посмотреть на жизнь? Она дворянка, замужем, муж уважает её и обласкан в Свете, они богататы, имеют собственный выезд и дом. Разве мало?!
Продолжение следует ..
*Денис Давыдов
**Автор в курсе, что профессор русского языка в Дербтском университете, поэт и статский советник Григорий Глинка, наставник великих князей Николая и Михаила Павловичей в русской словесности, скончался от аневризма сердечной аорты в 1818 году. Николай Арендт не смог его спасти. Оцените его тонкий сарказм: стихи автор читает Маше свои собственные...
Я в восхищении! Что за люди окружают моих героинь...