Традиция была священной. Каждый год, 28 декабря, мы всей большой семьёй тянули из шапки Деда Мороза бумажки с именами, чтобы стать друг для друга Тайными Сантами. Мама, папа, я (Лиза), мой брат Сергей с женой Катей, и наша бабушка Нина. Правило одно: подарок должен быть анонимным, с душой, и стоить не больше тысячи рублей. Глупая, милая магия, которая заставляла нас месяц гадать и улыбаться таинственно.
В этом году мой подарок от тайного Санты пришла по почте. Необычно, но допустимо. Коробка была старой, картонной, перевязанной бечёвкой. Без обратного адреса. На ней — только моё имя, написанное неровным, словно дрожащим почерком.
Я развязала бечёвку в гостиной, при всех. «О, твой Санта решил проявить оригинальность!» — посмеялась Катя.
Крышка отпала. И наступила тишина. Та самая, что густеет, становится осязаемой и холодной.
Сверху лежала записка: «Прости. Новый год — время возвращать долги».
А под ней… лежало наше прошлое. Вернее, то, что от него осталось. Стеклянный космонавт с отколотым шлемом, которого каждый год вешал на ёлку папа. Пара войлочных оленят, которых слепили наши с Серёжей детские руки под руководством бабушки. Серебряный колокольчик с надписью «С Новым 1998 годом!» — подарок маминой сестры, тёти Иры.
Это были те самые украшения. Украшения моего детства, которые бесследно исчезли пятнадцать лет назад, после памятной, громкой ссоры мамы с её братом, нашим дядей Валерой. Ссоры из-за дедушкиной дачи. Тогда ругались так, что дрожали стены. А на следующее утро пропала и коробка с этими игрушками. Все были уверены — дядя Валера, обидевшись, украл её назло. Больше мы его не видели. А три года назад он умер от инсульта. Один, в своей квартире. Мы на похороны не поехали. Слишком горько, слишком обидно.
— Это… чёрная шутка? — тихо спросил Сергей, первым нарушив тишину. Он потянулся и взял космонавта, проводя пальцем по сколу.
— Кому пришло в голову? — голос мамы дрожал. Она смотрела на колокольчик, и в её глазах стояли слёзы. Не новогодние, а старые, застоявшиеся, из 2010-го.
— Может, он… не всё забрал тогда? Может, оставил где-то, а теперь кто-то нашёл? — предположила Катя, но её голос звучал неубедительно.
— И написал записку его почерком? — папа взял из моих рук листок. Его лицо стало каменным. — Это его почерк. Я подписи в старых документах видел. Корявый, нервный. Точь-в-точь.
Легенда о Тайном Санте рассыпалась, сменившись детективом. Кто-то в этой комнате знал правду. Кто-то хранил эту коробку все эти годы. Кто-то дождался смерти дяди, чтобы разыграть эту жуткую пантомиму. Или… Или дядя Валера сам всё спланировал? Сделал посмертный заказ на доставку?
Мы сидели за столом, и ужин не лез в горло. Взгляды, обычно тёплые, теперь ползали друг по другу, выискивая вину, смущение, ложь.
— Бабушка, — обратилась я к Нине, которая молча перебирала чётки. — Ты же всё время с ним общалась, даже после ссоры. Он что-нибудь говорил?
— Говорил, что не брал их, — прошептала она, не поднимая глаз. — А я не верила. Все не верили.
На следующий день мы начали негласное расследование. Каждый копался в своих воспоминаниях, в старых вещах. Мама перебирала фотоальбомы, папа звонил каким-то старым знакомым. Я нашла на антресолях коробку со своими школьными дневниками. И между страниц с пятёрками по литературе выпал снимок. Дядя Валера качает меня, шестилетнюю, на плечах. Мы оба смеёмся. На обороте дата и слова: «Моя принцесса. В.».
Я не помнила, чтобы видела эту фотографию после той ссоры. Значит, её кто-то туда подложил. Недавно.
Подозрения, как ядовитый плющ, оплетали наш дом. Я ловила себя на мысли, что папа слишком спокоен. А бабушка… бабушка просто смотрела на нас скорбными глазами и повторяла: «Зачем ворошить? Он мёртв. Простите уже его».
Точку поставила я. Вернее, старый ноутбук моей мамы. Мама полезла в архивы электронной почты, чтобы найти что-то о даче, а я заметила папку «Черновики». В ней было одно письмо, адресованное дяде Валере и датированое днём их страшной ссоры.
«Валера, прости за сегодня. Я была не права. Я знаю, что ты не брал игрушки. Их взяла я. Мне было так больно и обидно, что я решила сделать тебе ещё больнее, обвинив в краже и рассорив со всей семьёй. Спрятала их в старый чемодан на даче. Не могу теперь признаться. Стыдно. Прости. Сестра».
Письмо так и не было отправлено.
Мама плакала всю ночь. Плакала о брате, которого оклеветала. О пятнадцати годах молчания. О том, что он умер, так и не дождавшись её «прости».
А я думала о другом. Кто нашёл письмо, которое я получила в коробке? Кто нашёл игрушки на даче? Кто разыграл эту сложную, болезненную мистификацию, чтобы правда наконец вышла наружу? Мама клялась, что не вспоминала об этих игрушках уже давно, и тем более не трогала их, чтобы отправить кому-то из нас.
Утром 31 декабря бабушка Нина собрала нас всех.
— Хватит, — сказала она просто. — Валера прислал вам подарок. Не сам, так через меня. Я нашла и письмо, и игрушки, когда разбирала дачу после его смерти. Хранила. Ждала подходящего момента. Новый год — время возвращать долги. Ваш долг — помнить его хорошим. И прощать. Себя и друг друга.
Она была Сантой, который принёс нам не просто кусок прошлого. Он принёс шанс. Шанс собрать нашу ёлку заново. Не идеальной картинкой, а настоящей. Со сколами, трещинами и надписью «Прости» на самом видном месте.
Она ждала три года, чтобы мы смогли остыть, все переосмыслить, чтобы наша злоба и боль ушли. Наверное, так правильно. А мама... она была обижена больше всех. Эта дача была ей важна так же сильно, как и ее брату. Бабушка права, сейчас самое время простить и отпустить.
И когда ровно в полночь мы подняли бокалы, я поймала себя на мысли, что впервые за много лет не было тоста «чтобы всё было как раньше». Потому что теперь мы знали — «как раньше» было неидеально.
Как вы оцениваете поступок матери? Почему она молчала так долго? Стоит ли какая-то дача связи с близким тебе человеком? А что думаете насчет бабушки? Может нужно было отдать игрушки сразу или не отдавать их вообще?
Читайте также: