Настя позволила сделать укол, но её тело дрожало мелкой дрожью. Она боялась закрывать глаза. Боялась, что снова окажется в том сугробе. И сквозь этот страх пробивалась ещё одна мысль — где Дима? Он же был? Или это тоже сон? В этот момент дверь открылась, и появился Дмитрий. Увидев его, Настя разрыдалась.
— Дима… Дима, мне страшно…
Он подбежал, обнял её, прижал к себе. Она всхлипывала, цепляясь за него, как ребёнок.
— Всё, всё, я здесь. Я никуда не уйду. Прости меня, прости, родная.
Он гладил её по волосам, по спине, шептал слова утешения. И в этот момент он чувствовал, что всё остальное — карьера, Алиса, новая жизнь — не имеет никакого значения. Есть только этот хрупкий, напуганный человек в его arms.
Артём, заглянувший в палату, увидел эту сцену. Он постоял в дверях и тихо ретировался. Возможно, он ошибался в этом человеке. Возможно, шок от происшествия действительно что-то переломил. Только время покажет.
Врачи в течение дня провели новые обследования. Отёк мозга начал спадать. Гематому наблюдали в динамике — она не увеличивалась. Невролог, осматривая Настю, задавал простые вопросы.
— Как вас зовут?
— Настя… Настя Воронина.
— Сколько вам лет?
Она задумалась.
— Двадцать… двадцать пять?
— Хорошо. Кто сейчас президент?
Она снова нахмурилась, потом неуверенно назвала фамилию. Было видно, что память восстанавливается, но с пробелами. Самые яркие и травматичные воспоминания всплывали чётче. Бытовая информация — хуже.
— Это нормально при такой травме, — успокоил невролог Дмитрия. — Память восстановится. Но процесс может быть долгим. И возможны эмоциональные нарушения: тревожность, плаксивость, страхи. Будьте готовы.
Дмитрий кивал, впитывая каждое слово. Он стал тенью жены. Он кормил её с ложечки, когда она смогла есть. Помогал пить. Сидел рядом, когда она засыпала. Он отменил все встречи, сказав на работе, что у него семейная чрезвычайная ситуация. Никто не возражал.
Алиса пыталась дозвониться ему весь день. В конце концов, она написала гневное сообщение: «Ты исчез. Без объяснений. Это конец, Дмитрий. Я не намерена быть твоей подпольной игрушкой, которую можно бросить, когда вздумается».
Он прочитал и удалил. Не было ни сил, ни желания что-то объяснять. Алиса и её мир теперь казались ему далёкой, ненастоящей сказкой. И очень пошлой.
К вечеру Настя почувствовала себя немного лучше. Она могла говорить связнее. Она смотрела на Дмитрия большими глазами.
— Дима… а ужин? Ты же так и не поел вчера.
Он сжал её руку.
— Не важно. Совсем не важно.
— Но я так старалась… Я бежала, чтобы успеть… и поскользнулась. Я всё уронила.
— Насть, перестань, — его голос дрогнул. — Никакой ужин не стоит твоего мизинца. Ничего этого не нужно. Ты нужна. Только ты.
Она смотрела на него, и в её глазах, казалось, проступало понимание. Не полное, не ясное, но — понимание.
— А что со мной будет? Я… я хорошо себя веду?
Этот детский вопрос разбил ему сердце окончательно.
— Ты ведёшь себя прекрасно. Ты — самая смелая. И ты поправляешься. Скоро мы поедем домой.
— Домой, — повторила она, и её веки начали слипаться. — Хочу домой.
Она заснула. Дмитрий вышел в коридор, чтобы позвонить. Нужно было связаться с её матерью. Откладывать было нельзя. Он нашёл в её телефоне номер под обозначением «Мама». Набрал. Ответила бодрая, немного усталая женская голос.
— Настенька? Что-то случилось? Редко звонишь.
— Здравствуйте, Анна Сергеевна. Это Дмитрий.
В голосе на той стороне сразу появилась настороженность.
— Дмитрий. Что такое? Где Настя?
— Она в больнице. С ней произошёл несчастный случай. Она… упала, ударилась головой и сильно переохладилась.
Последовала оглушительная тишина. Потом тихий, испуганный вопрос:
— Жива?
— Да, жива. Врачи говорят, опасность миновала. Но состояние тяжёлое. Восстановление будет долгим.
— Боже мой… я выезжаю. На ближайшем поезде. Пришлю вам данные. Дмитрий… что случилось на самом деле?
— Всё так, как я сказал, Анна Сергеевна. Несчастный случай.
Он не смог сказать правду. Не смог сказать, что это он — косвенная причина этого «несчастного случая». Договорившись о деталях, он положил трубку и почувствовал себя окончательно опустошённым. Когда он вернулся в палату, там был Артём. Он проверял дренаж и делал записи.
— Завтра, если динамика положительная, переведём в обычную неврологию, — сообщил он Дмитрию. — Там продолжат лечение и реабилитацию.
— Спасибо, — сказал Дмитрий. И после паузы добавил: — Доктор… я… я не знаю, как исправить то, что натворил. Но я буду пытаться.
Артём посмотрел на него. В его взгляде уже не было прежней ледяной неприязни. Была усталая профессиональная отстранённость.
— Говорите это не мне. Говорите ей. И доказывайте не словами, а поступками. Ей предстоит трудный путь. Ей понадобится поддержка. Не временная, из чувства вины, а постоянная. Ежедневная.
— Я понимаю.
— Надеюсь, — коротко кивнул Артём и вышел.
Дмитрий остался один. Он смотрел на спящую Настю и думал о том, какую жизнь они вели. Он — мчащийся вперёд, к новым вершинам, не оглядываясь. Она — остающаяся позади, пытающаяся угнаться, стать лучше, интереснее, и в конце концов — просто незаметной. И он позволил ей стать незаметной. Даже для себя.
Он взял её руку и поклялся про себя, что всё изменит. Он не знал, получится ли. Не знал, простит ли она его когда-нибудь. И простит ли он сам себя. Но он должен был попытаться. Это был единственный способ хоть как-то искупить свою вину. И, может быть, найти дорогу назад. Не к той жизни, что была. А к какой-то новой. Но вместе.
За окном снова пошёл снег. Крупный, мягкий, беззвучный. Но теперь он больше не казался Дмитрию красивым. Он казался опасным. И напоминал о том, что некоторые падения бывают слишком глубокими, чтобы из них можно было выбраться в одиночку.
***
Три дня спустя Настю перевели в неврологическое отделение. Она могла сидеть в кровати, держась за поручни, и с трудом, но есть сама. Её память восстанавливалась фрагментарно, как разбитая мозаика, где некоторые кусочки терялись навсегда. Она помнила детство, институт, даже как познакомилась с Дмитрием. Но последний год был туманом, а день падения — лишь вспышками: запах снега, резкую боль и всепоглощающий холод.
Дмитрий дежурил у её кровати с фанатичной преданностью. Он читал ей вслух, кормил с ложечки йогуртом, помогал умываться. Его показная, почти истеричная забота раздражала медсестёр, но они молчали. Артём заходил раз в день, проверял дренаж и обменивался парой формальных фраз с Дмитрием.
— Неврологическая симптоматика регрессирует. Но остаётся астения и эмоциональная лабильность, — как-то утром констатировал он, просматривая графики температуры. — Физическая реабилитация начнётся на следующей неделе. Главное сейчас — покой.
— Покой, — повторил Дмитрий, глядя на Настю. Она смотрела в окно, её пальцы теребили край одеяла.
— Насть, может, чаю? — спросил он, наклоняясь к ней.
Она молча кивнула, не отводя взгляда от падающих снежин. Артём, наблюдая эту сцену, почувствовал знакомое напряжение. Он видел, как Дмитрий ходит на цыпочках вокруг жены, как ловит каждый её взгляд. Это не было естественным. Это было покаянием. И покаяние, как известно, редко приводит к истинному исцелению.
В тот же день в больницу приехала Анна Сергеевна, мать Насти. Это была подтянутая женщина лет пятидесяти с резкими чертами лица и внимательными, умными глазами. Увидев дочь в больничной палате, она не заплакала. Её губы сжались в тонкую белую ниточку.
— Настенька, родная, — сказала она тихо, обнимая её.
— Мама, — Настя уткнулась ей в плечо, и на секунду в её позе проступило что-то детское, беззащитное.
Анна Сергеевна погладила её по волосам, а потом подняла взгляд на Дмитрия. Её глаза были холодными и оценивающими.
— Выйдем, поговорим, — не предложила, а приказала она.
В коридоре она закурила электронную сигарету, не обращая внимания на запрещающие знаки.
— Рассказывай всё. И без прикрас. Как моя дочь, которая боится высоты и всегда ходит в кроссовках зимой, оказалась одна вечером в парке в туфлях на каблуках?
Дмитрий опустил глаза. Он приготовил версию — ту же, что говорил врачам. Но под взглядом этой женщины слова застряли в горле.
— Она… хотела сделать мне сюрприз. Я работал допоздна.
— Работал, — Анна Сергеевна выпустила струйку пара. — Интересно. А в восемь вечера в ресторане «Панорама» на крыше — это тоже работа? Там моя подруга работает администратором. Она видела тебя, Дмитрий. С рыжей девицей.
Дмитрий почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он знал, что всё откроется, но не ожидал так скоро и так жестоко.
— Анна Сергеевна… это… это не то, что вы подумали.
— Не надо, — она резко махнула рукой. — Не надо этих жалких оправданий. Я не слепая. Я видела, как Настя угасала последний год. Звонила реже, голос стал каким-то… плоским. Я спрашивала — всё ли в порядке. Она отвечала, что всё прекрасно. А я чувствовала. Мать чувствует.
— Я… я осознал, как был неправ, — с трудом выдавил Дмитрий. — Я всё исправлю. Клянусь.
— Клятвы твои сейчас ничего не стоят, — холодно сказала она. — Вопрос один: что ты намерен делать сейчас? Пока она такая.
— Я буду с ней. Я уволился с работы, взял неоплачиваемый отпуск. Я буду ухаживать, помогать реабилитироваться.
— А потом? Когда она встанет на ноги? Ты снова вернёшься к своим «рабочим встречам»?
— Нет! — в его голосе прозвучала отчаянная искренность. — Всё кончено. С той… с той жизнью. Я это понял. Я чуть не потерял её навсегда.
Анна Сергеевна долго смотрела на него, изучая. Потом медленно кивнула.
— Хорошо. Пока она здесь, ты будешь рядом. Но знай, Дмитрий: если ты снова причинишь ей боль, если она снова будет так выглядеть — я заберу её. У меня есть небольшой дом в другом городе. И мне плевать на твои деньги и связи. Понял?
— Понял, — тихо ответил он.
— Ладно. Идём назад. И веди себя естественнее. Твоё лицо, как на похоронах, её только пугает.
Вернувшись в палату, они застали Настю в слезах. Она смотрела на свои руки.
— Что случилось, дочка? — быстро подошла к ней Анна Сергеевна.
— Я… я не могу вспомнить, — всхлипывала Настя. — Мы же ездили на море? В прошлом году? Я помню песок… и что-то ещё… а твоё лицо, мама, не помню там. Ты была?
Анна Сергеевна бросила на Дмитрия убийственный взгляд. Они не ездили на море. Он ездил в командировку, а Настя оставалась дома.
— Была, конечно, — солгала мать, гладя её по голове. — Как же, мы загорали. Ты ещё обгорела плечи.
— Правда? — Настя утерла слёзы, слабо улыбнулась. — А я думала, мне показалось.
Дмитрий стоял, чувству себя последним подлецом. Он понимал, что пробелы в памяти Насти — это и проклятие, и благословение. Она не помнила многих обид, многих холодных вечеров в одиночестве. Но она и не помнила, какими они были раньше, до того как всё разладилось. Они начинали с чистого листа. Но лист этот был испещрён шрамами, которые видел только он.
Вечером, когда Анна Сергеевна ушла в гостиницу, а Настя заснула, Дмитрий вышел покурить на больничное крыльцо. Там он столкнулся с Артёмом. Тот тоже курил, уставленно опираясь о перила.
— Мать приехала? — спросил Артём.
— Да. Узнала про ресторан, — горько усмехнулся Дмитрий. — Кажется, у меня теперь два надзирателя.
— Не надзиратели, — поправил Артём. — А люди, которые её любят. И боятся за неё.
— Я её тоже люблю! — вырвалось у Дмитрия. — Просто… я забыл, как это. Я увяз в своей важности, в карьере, в этом… в этом беге.
— И нашли утешение на стороне, — безжалостно закончил Артём.
Дмитрий вздрогнул, но не стал отрицать.
— Да. Я был слаб. И глуп. И эгоистичен. Теперь я это понял. Но что мне делать с этим пониманием? Как доказать ей, что я не тот человек, что был?
— Не доказывать, — отозвался Артём. — Быть другим. Каждый день. Не из чувства вины, а потому что иначе не можешь. Вина — плохой двигатель. Она быстро сгорит, и останется лишь привычка. Или раздражение.
— Вы говорите так, будто знаете.
Артём затянулся, глядя в ночь.
— Я видел много семей у постели больных. Одни сплачивались. Другие — нет. Те, кто приходил из долга или вины, долго не выдерживали. Потом находились «неотложные дела». Потом — «постоянная усталость». Потом они просто исчезали.
— Я не исчезну, — твёрдо сказал Дмитрий.
— Посмотрим, — бросил Артём окурок и раздавил его каблуком. — Завтра начинаются занятия с реабилитологом. Будет тяжело. И для неё, и для вас. Придётся смотреть, как она борется с болью, со своей слабостью. И не мешать. А помогать. Это сложнее, чем кажется.
Он ушёл, оставив Дмитрия с его мыслями. На следующее утро действительно пришла Ольга, немолодая, коренастая женщина с добрыми глазами и железной хваткой.
— Ну, Настя, давай знакомиться. Меня зовут Ольга Петровна. Я буду твоим мучителем на ближайшие недели, — пошутила она. — Сегодня будем учиться вставать.
Процесс был мучительным. Настя, ослабленная долгим лежанием и травмой, едва держалась на ногах. Ноги дрожали, голова кружилась. Она плакала от беспомощности и боли в непослушных мышцах. Дмитрий стоял в стороне, сжимая кулаки, пока Ольга Петровна, не обращая внимания на слёзы, спокойно и настойчиво повторяла:
— Давай, ещё раз. Переносим вес. Молодец. Опирайся на меня. Никуда не торопимся.
Через полчаса Настя, вся в поту и слезах, смогла сделать два шага от кровати до стула. Это была победа. Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Я смогла?
— Конечно смогла! — Ольга Петровна похлопала её по плечу. — Завтра три шага сделаем.
Когда реабилитолог ушла, Настя, обессиленная, сразу уснула. Дмитрий сидел рядом и смотрел на её спящее лицо. Он видел в нём не знакомые черты жены, а черты бойца. Хрупкого, но несломленного. В этот момент его телефон тихо завибрировал. Сообщение от бывшего коллеги: «Дима, тут по «Вектору» вопросы, без тебя никак. Клиент нервничает. Вызвонишь?» Раньше такое сообщение заставило бы его немедленно мчаться в офис, чувствуя свою незаменимость. Сейчас он посмотрел на Настю, на её повязку на голове, и без колебаний написал ответ: «В отпуске. Полном. Решайте сами или обращайтесь к заместителю. Не беспокоить.» Он выключил телефон. Впервые за много лет он почувствовал не тревогу от выключенного телефона, а облегчение.
Днём пришла Анна Сергеевна с домашним бульоном. Пока Настя ела, мать отвела Дмитрия в сторону.
— Я поговорила с её лечащим врачом. Говорят, возможны отдалённые последствия: головные боли, метеозависимость, проблемы с концентрацией. Возможно, ей нельзя будет вернуться к прежней работе, к этой бухгалтерии с цифрами.
— Пусть не работает, — сразу сказал Дмитрий. — Я всё обеспечу.
— Дело не только в деньгах, — покачала головой Анна Сергеевна. — Ей нужно будет чем-то заниматься. Чувствовать себя нужной. Иначе она снова замкнётся в себе. Ты подумал об этом?
Дмитрий не думал. Он думал только о том, чтобы она выжила и встала на ноги. О будущем — нет.
— Подумаю, — пообещал он.
— И подумай, где вы будете жить. Твоя стеклянная квартира-аквариум на двадцатом этаже — не лучшее место для восстановления. Там нет уюта. Один холод и вид на город.
— Я… я могу снять что-то другое. Или купить дом.
— Не торопись, — вздохнула Анна Сергеевна. — Сначала надо её вытащить отсюда.
Вечером, когда мать ушла, а Настя снова задремала, Дмитрий взял её руку и начал говорить. Тихо, чтобы не разбудить. Говорил о том, о чём не решался говорить раньше.
— Прости меня, Насть. Я был идиот. Я сравнивал тебя с другими, а нужно было просто видеть тебя. Ты помнишь, как мы встречали рассвет на Валдае? Ты тогда сказала, что счастье — это когда тихо и никуда не надо бежать. А я тогда смеялся и говорил, что счастье — это когда ты всех обгоняешь. Я ошибался. Я проиграл гонку. Самую важную. Почти потерял тебя.
Он замолчал, глотая ком в горле. Её пальцы в его руке слабо дрогнули. Он посмотрел на неё — она спала. Но, возможно, где-то в глубине сознания слышала.
На следующее утро её ждал сюрприз. Артём зашёл в палату не один. С ним была женщина лет тридцати, психолог больницы, Мария.
— Настя, это Мария Игоревна. Она поможет тебе разобраться с некоторыми… сложными чувствами. После такой травмы часто бывает страшно, тревожно. Можно поговорить?
Настя неуверенно кивнула. Дмитрий хотел было остаться, но Мария мягко, но твёрдо попросила его выйти.
— Это её пространство сейчас. Ей нужно чувствовать, что она может говорить всё, что хочет. Без оглядки.
Сеанс длился час. Когда Мария вышла, её лицо было серьёзным.
— У неё посттравматическое стрессовое расстройство в зачаточной форме, — сказала она Дмитрию. — Приступы паники, страх холода, навязчивые воспоминания о сугробе. И… чувство вины.
— Вины? За что? — не понял Дмитрий.
— За то, что «подвела», что «не донесла ужин», что «доставила всем хлопоты». Это иррационально, но очень сильно. Вам нужно быть крайне осторожным в словах. Никаких упрёков, даже шутливых. Никакого «ну вот, опять ты». Понимаете?
Дмитрий кивнул, потрясённый. Он думал, что её вина — это его монополия. Оказалось, нет.
Продолжение здесь:
Можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Первая часть здесь:
Друзья, с наступающим! Рады, что вы с нами!
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)