Вечерний город тонул в сизой, колючей мгле. Фонари, будто оплывшие свечи, отбрасывали на обледенелый асфальт жидкие желтые круги, в которых кружилась и металась поземка. Двадцать пятого января, в день, который по церковному календарю считается Татьяниным, а по студенческому — веселым праздником, Настя ощущала себя абсолютно, безнадежно одинокой. Ей исполнилось двадцать пять, и этот возраст казался ей не рубежом юности, а неким странным, затянувшимся прологом к чему-то, что всё не начиналось. Она шла, вернее, почти бежала, спотыкаясь о неровности тротуара, скрытые под снежной кашей. В каждой руке пострашневшей от тяжести плетеной авоське оттягивала кисть до боли. Из перегруженных сумок выпирали углы упаковок: дорогой сыр с благородной плесенью, который Дмитрий любил к хорошему вину; свежайшие устрицы, которые нужно было сегодня же вскрыть специальным ножом; банка черной икры «за счёт премии», как он небрежно обронил месяц назад; французские трюфели в шоколаде. Она хотела устроить сюрприз. Не просто ужин, а нечто изысканное, почти ресторанное, дома. Чтобы вернуть то, что ускользало с каждым днем, как песок сквозь пальцы. Тепло. Внимание. Взгляд, в котором не было бы усталой снисходительности.
Она вспомнила их утренний разговор, вернее, его обрывки, брошенные через плечо, пока он натягивал пальто у зеркала в прихожей.
— Сегодня задержусь, Насть. Совещание потом корпоратив. Не жди к ужину.
— Но сегодня же… ты обещал, что мы… — её голос прозвучал жалко, виновато, как будто она просила лишнего.
— Что «мы»? — он повернулся, и его лицо, красивое, четкое, с холодными серыми глазами, было абсолютно пустым. — Настя, не детский сад. Работа есть работа. Не могу же я сказать партнёрам, что у меня дома ждут домашние посиделки.
— Я купила билеты в театр, — солгала она, потому что билеты лежали у неё в сумочке уже неделю, и она боялась сказать раньше, зная, каким будет ответ.
— Театр? — он фыркнул, поправляя идеальный узел галстука. — Серьёзно? Ты в последний раз в театре заснула на третьем акте. Ладно, потом как-нибудь. Не устраивай истерику.
Он наклонился, сухо чмокнул её в щёку, и запах его парфюма, дорогого, древесного, на секунду окутал её, как воспоминание о другом человеке. Таким он пах, когда делал ей предложение три года назад на берегу ночного моря. Тогда его глаза смеялись.
— А что на совещании? — спросила она уже в спину, когда его рука легла на ручку двери.
— Обсуждаем новый контракт с «Вектором». Скукота, цифры, бумаги. Соскучишься по мне? — спросил он уже автоматически, риторически, даже не оборачиваясь.
— Всегда, — прошептала она в пустую прихожую, когда дверь уже закрылась.
Она знала, что это ложь. Не про «скучные цифры». Он не был на совещании. И уж тем более не на корпоративе. Месяц назад, случайно взяв его планшет, чтобы показать фотографию кошки подруге, она увидела незакрытый мессенджер. Короткий, как удар ножом, диалог. Незнакомое женское имя — Алиса. И последнее сообщение от него: «Заскучал по твоим дурацким рыжим кудряшкам. Завтра в семь, у нашего места». Рыжие кудряшки. У Насти были прямые, длинные, каштановые волосы. Он всегда говорил, что любит именно такие. А «наше место» — это был дорогой ресторан на крыше, куда он водил её в первую годовщину свадьбы. Потом сказал, что слишком пафосно и накладно.
Настя стояла тогда с планшетом в руках, и мир раскалывался на «до» и «после» с тихим, хрустальным звуком. Она не кричала, не рыдала. Она положила планшет на место, как взрывоопасное устройство, и пошла на кухню мыть посуду. А потом смотрела в окно на падающий снег и думала, что, наверное, она сама во всём виновата. Располнела. Не на много, на пять, нет, уже на семь килограмм с свадьбы. Перестала носить каблуки, потому что удобнее в кроссовках. Перестала интересоваться его слияниями и поглощениями, потому что искренне не понимала, как можно этим жить. Выбрала стабильную, тихую работу бухгалтера, пока он взлетал по карьерной лестнице. Стала… обычной. А он, Дмитрий, ненавидел обычность. Он жаждал блеска, остроты, драйва. И, судя по всему, нашёл это в чьих-то рыжих кудряшках.
Но сегодня, глядя на его уходящую спину, она решила бороться. Не скандалами и упрёками — это было бесполезно. А чем-то другим. Красотой. Вкусом. Памятью о том, как было. Она отпросилась с работы пораньше, потратила половину зарплаты на продукты в элитном гастрономе и теперь, замерзая и спотыкаясь, несла этот тяжёлый, нелепый манифест своей любви и отчаяния по обледенелому тротуару.
Её путь лежал через старый сквер, короткую дорожку, которую она выбрала для сокращения пути. Здесь фонари горели через один, и тени были гуще, а лёд на расчищенной, но уже снова подернутой ледком дорожке, блестел зловеще. Настя, обе руки заняты сумками, шла быстро, почти бежала. Она уже представляла, как зажжёт свечи, накроет стол итальянской скатертью, достанет хрустальные бокалы, которые получили в подарок и ни разу не использовала. Как он войдёт, усталый, и его лицо озарится удивлением, а потом — той самой, старой улыбкой. И, может быть, всё ещё можно будет вернуть.
Мысль эта была такой яркой, такой спасительной, что она не заметила, как её нога в неудобной, но красивой зимней обуви на небольшом каблуке (она надела их специально, чтобы понравиться) попала на особенно выпуклую ледяную кочку. Стопа подкосилась с неожиданной, злой силой. Взмах рук, отягощённых сумками, не помог сохранить равновесие, а лишь усилил вращение. Она полетела вперёд, не успев даже вскрикнуть. Авоськи с дорогими вкусностями с глухим стуком шлёпнулись в сугроб по обе стороны от неё. Последним, что она увидела перед тем, как тьма нахлынула, был резкий, болезненный удар виском о выступающий бордюрный камень, скрытый пушистым, обманчиво мягким снегом. Не боль, а скорее оглушительный щелчок внутри черепа, и всё погасло.
Её тело, мягкое, податливое, глухо шлёпнулось в глубокий, нетронутый сугроб, намело дворниками к краю дорожки. Снег, холодный и невесомый, тут же начал засыпать её розовое пальто, капюшон, рассыпавшиеся по снегу тёмные волосы. Одну сумку совсем занесло, из другой виднелся угол коробки с трюфелями. Розовый шарф, её любимый, шёлковый, подарок от Дмитрия в прошлом году, выскользнул из-под пальто и трепетал на ветру, как последний лепесток увядшего цветка. Потом и его начало заметать.
А в это время, в тёплом, уютном полумраке ресторана «Панорама» на двадцатом этаже, Дмитрий пригублял виски и смотрел через стол на смеющуюся девушку с огненно-рыжими, стрижеными каскадом кудрями. Она что-то рассказывала, размахивая руками, и браслеты на её тонкой руке звенели.
— И представляешь, этот идиот внёс все правки не в тот файл! Весь отдел потом сутки отдувался! — её голос был звонким, чуть хрипловатым, полным жизни.
Дмитрий улыбался. Ему нравилась её энергия, её нагловатый, уверенный взгляд, даже эта легкая небрежность в манерах. После вечной, тихой озабоченности Насти, после её вздохов и молчаливых укоряющих взглядов, эта девушка была как глоток крепкого, игристого напитка.
— Героиня, — сказал он, протягивая руку и касаясь её пальцев. — Мой отдел бы такого не пережил. Уволил бы на месте.
— Жестокий! — она сделала большие глаза, но не отняла руку. — А что твоя жена? Не заждалась?
— Настя? — он махнул рукой, и в его голосе прозвучала та самая усталая снисходительность, которую Настя ненавидела. — Она сегодня с подружками или сериалы смотрит. У неё свои радости.
— Не ревнуешь? — игриво приподняла бровь Алиса.
— К сериалам? — он усмехнулся. — Знаешь, когда живёшь с человеком, который давно перестал стараться… это даже не ревность. Это скука. Глобальная, вселенская скука.
— Ох, уж эти вам семейные скучающие мужья, — Алиса закатила глаза, но улыбка не сошла с её губ. — Сплошная драма.
— А ты — антидот от этой драмы, — тихо, но внятно сказал Дмитрий, глядя ей прямо в глаза.
Он не думал о Насте. Не думал о том, что сегодня утром она смотрела на него какими-то особенно большими, тёмными глазами. Не думал о том, что день сегодня был какой-то для неё особенный, но он забыл какой. День бухгалтера? Нет, вроде не то. Сейчас его мир сузился до стола, до бокала, до смеющихся глаз Алисы. Здесь было тепло, пахло кофе и дорогими духами, и скука отступала, как ночной туман за окном.
А в сугробе в старом сквере Настя лежала неподвижно. Снег падал крупными, неторопливыми хлопьями, укутывая её в холодное, белое саван. Первыми прошли мимо две студентки, громко споря о лекции.
— Я тебе говорю, он имеет в виду не буквально структуру власти, а метафору имперского сознания!
— Да брось, он просто старый маразматик, который путает имена…
Одна из них скользнула рядом с темным бугорком, даже взвизгнула.
— Ой, смотри, кто-то нажрался в стельку, с самого утра валяется!
— Фу, пошли быстрее, запахнет сейчас перегаром.
И они, хихикая, прошли дальше. Потом пробежал мужчина с собакой на поводке. Собака, маленький шпиц, заинтересовалась сумкой, торчавшей из сугроба, и потянула хозяина к ней.
— Цезарь, не тяни! Фу, что подбираешь! Брось!
Мужчина, не глядя на саму Настю, приняв её за бездомного, резко дёрнул поводок.
— Опьянел народ, средь бела дня, — проворчал он, удаляясь.
Минут через десять по дорожке, осторожно ступая, прошла пожилая женщина с тележкой. Она приостановилась, всмотрелась. Увидела тёмное пятно в снегу, розовую полоску шарфа. Покачала головой.
— Господи, до чего люди доходят… Лежит, бедолага. Но трогать страшно — то ли мёртвый, то ли живой. И вызовешь — потом в участок затаскают, свидетелем сделают.
И она, перекрестившись в сторону тёмного бугорка, пошла своей дорогой, стараясь не смотреть по сторонам. Снег продолжал идти. Розовая полоска шарфа почти исчезла. Рука, вывернутая при падении, совсем онемела и побелела от холода. Дыхание, слабое, прерывистое, оставляло на морозном воздухе едва заметное облачко, которое тут же рассеивалось. Лицо, бледное, с тёмной растущей полосой запёкшейся крови на виске, было обращено к серому, низкому небу. Настя не чувствовала холода. Она провалилась в глубокий, тёмный колодец без сновидений. Где-то там, на самой грани, возможно, ещё теплилась мысль о накрытом столе, о зажжённых свечах, о шаге мужа в прихожей. Но это была уже не мысль, а лишь слабый, угасающий импульс, последняя вспышка нейронов в травмированном мозге.
А в «Панораме» Дмитрий заказал вторую порцию виски. Алиса, облокотившись на стол, спросила:
— Так что, Дим, долго мы ещё будем тайком встречаться в ресторанах? У меня уже фантазии не хватает.
— Терпение, рыжая, — он улыбнулся. — Всему своё время.
Он думал о том, как сложно будет делить имущество, как неприятно объясняться с родственниками. Но глядя на её насмешливый, ждущий взгляд, понимал, что отсрочки больше нет. Надо заканчивать то, что себя изжило. Он вздохнул, но это был вздох не сожаления, а предвкушения новой, яркой жизни. Жизни без тяжёлого, неловкого молчания за завтраком, без упрёков в невнимании, которые он читал в глазах жены, даже когда она ничего не говорила. Здесь, сейчас, с Алисой, он чувствовал себя живым. И это стоило любых хлопот. Он достал телефон, отключил звук и положил экраном вниз. Чтобы ничто не мешало. Чтобы ничто из того старого, скучного мира не могло сейчас до него дотянуться.
И он не дотянулся. Тонкая нить, ещё державшая его жизнь с жизнью той девушки в розовом пальто в сугробе, натянулась до предела. И начала рваться. Снег заносил её всё больше. Смерть, тихая и холодная, уже стояла совсем рядом, протягивая руку, чтобы укрыть её последним, белым одеялом. Всё почти закончилось. Почти.
***
Холод был уже не внешним, а внутренним. Он проник в кости и замедлил время. Настя лежала неподвижно, присыпанная свежим снегом. Её дыхание стало едва заметным. Сознание плавало в густой тьме. Иногда в ней вспыхивали слабые образы.
Она видела кухню их старой квартиры. Дмитрий стоял у окна с чашкой кофе. Он повернулся и улыбнулся той, старой улыбкой. Но картинка расплывалась и таяла. Её сменяло другое воспоминание. Магазин, она выбирает платье на распродаже. Оно красивое, но мало. «Ничего, — сказал тогда Дмитрий. — Сбросишь пару кило, и будет впору». Он сказал это легко. Но в его глазах читалось раздражение.
— Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты носишь мешковатое.
— Это не мешковатое, это удобное, — пробормотала она тогда.
— Удобное, — он усмехнулся. — Это слово-приговор, Насть.
Она больше не покупала то платье. И многие другие вещи тоже. Теперь она лежала в сугробе. И её удобное, тёплое розовое пальто, купленное в прошлом году, медленно превращалось в ледяной панцирь. Мимо прошли двое подростков. Они громко спорили о чём-то.
— Смотри, Вась, ещё одна замёрзшая бомжиха.
— Да ну, отойди. Пахнуть будет. Или денег попросит.
— Может, позвонить куда?
— Ты что, с ума сошел? Потом тебя в свидетели запишут. Пойдём лучше в клуб.
Их голоса удалились, слились с общим гулом города. Настя не слышала их. Она слышала внутри лишь назойливый, пустой звон. Её тело перестало дрожать. Это был плохой знак. Организм сдавался. Следом по тропинке шла пара, явно спешившая куда-то. Женщина вдруг остановилась.
— Ой, кажется, там человек лежит.
Мужчина, её спутник, туже закутался в шарф.
— Спит, наверное. Пьяный. Не лезь, Марин. Знаешь, сколько их сейчас по подъездам валяется?
— Но холодно же страшно. Может, позвоним в скорую?
— И что скажешь? Что под забором лежит непонятно кто? Они уже третью бригаду за ночь отправляли на такие вызовы. Пойдём, а то в кино опоздаем.
Он взял её под локоть и потянул за собой. Женщина ещё раз оглянулась на тёмный бугорок. Потом покорно пошла дальше. Снег падал гуще. Розовый шарф почти полностью скрылся под белой пеленой. Видна была лишь крошечная, яркая точка, как последний сигнал. В это время в ресторане «Панорама» Дмитрий слушал Алису. Она рассказывала о своей поездке в Альпы.
— И вот этот инструктор, такой весь накачанный, говорит мне: «Фрёлейн, вы либо сейчас едете, либо я вас сам на санках вниз спущу!»
— И что ты сделала? — спросил Дмитрий, улыбаясь.
— А я взяла и поехала, конечно! Хотя никогда раньше не стояла на сноуборде. Упала, естественно. Синяк был размером с блюдце.
Она засмеялась. Её смех был звонким и заразительным. Дмитрий смотрел на неё и думал, как всё изменилось. Раньше Настя тоже смеялась. Звонко и часто. Но потом её смех стал тише. А потом и вовсе почти исчез. Её заменили вздохи и долгое молчание. Алиса перестала смеяться. Её лицо стало серьёзным.
— Дмитрий, а серьёзно. Как долго мы будем так продолжать? Я не хочу быть вечной любовницей в дорогих ресторанах.
— Я знаю, — он потянулся через стол и взял её руку. — Я всё решу. Просто нужно время.
— Время, — она покачала головой. — У меня его не бесконечно много. И у тебя тоже.
Он кивнул. Он понимал, что она права. Нужно заканчивать один этап жизни и начинать другой. Мысль о Насте вызвала в нём не боль, а лёгкое, тягостное раздражение. Как о незакрытом долге. Он вспомнил, как она выглядела сегодня утром. Растрёпанная, в старом халате. Глаза подпухшие от сна. Он резко отвёл взгляд тогда. Ему стало неловко. Почти стыдно. Но не за себя. За неё. Теперь это чувство вернулось.
— На следующей неделе, — сказал он твёрдо. — Я поговорю с ней.
— Обещаешь? — в её глазах вспыхнула надежда.
— Обещаю, — ответил он.
И в этот момент его телефон, лежавший экраном вниз, слабо вибрировал. Он взглянул мельком. На экране горело имя «Настя». Он нахмурился. Зачем она звонит? Чтобы снова спросить, когда он будет? Чтобы пожаловаться на свою скучную жизнь? Он смахнул вызов. Потом отключил звук полностью. «Поговорю на следующей неделе, — повторил он про себя. — Всему своё время». Алиса уже улыбалась снова. Она что-то говорила о том, куда поедут весной. Он кивал, делая вид, что слушает. Его мысли были далеко. Они строили новое, светлое будущее. В этом будущем не было места для полноватой, грустной женщины в их пустой квартире. В сугробе температура тела Насти неумолимо падала. Сердце билось всё медленнее. Гипотермия вступала в свою решающую фазу. Смерть была уже не абстрактной, а физической реальностью. Она ждала совсем рядом. Её дыхание смешивалось с ледяным ветерком. И вот, когда казалось, что надежды нет, на тропинке появился новый человек.
Это был молодой мужчина в длинном тёмном пуховике. Он шёл быстро, но не бежал. Его взгляд был рассеянно устремлён под ноги. Он был уставшим. Артём только что закончил свою смену в отделении неотложной помощи. Двенадцать часов на ногах. Три экстренных вызова. Один подросток с переломом. Две бабушки с давлением. И один мужчина, которому просто было скучно. Артём мечтал о горячем чае и тишине. Он почти прошёл мимо того сугроба. Но что-то зацепило его периферийное зрение. Яркая, неестественная для зимнего пейзажа точка. Маленький клочок розового шарфа. Он остановился. Медицинское чутьё, натренированное годами, забило тревогу. Он подошёл ближе. Сугроб был неровным. Слишком выпуклым. Под свежим снегом угадывались очертания. Он наклонился, стряхнул снег рукой в перчатке. И обомлел. Перед ним было лицо. Молодое, женское, очень бледное. На виске запёкшаяся кровь. Ресницы покрыты инеем. Артём мгновенно сбросил сумку и присел на корточки. Двумя пальцами он нащупал место на шее под челюстью. Пульс. Слабый, нитевидный, замедленный, но он был. Дыхание практически не определялось.
— Чёрт, — выругался он шёпотом. — Девочка, держись.
Он рванул молнию на своём пуховике, накинул его поверх девушки. Потом рывком вытащил телефон. Его пальцы, замёрзшие и уставшие, набрали номер скорой с автоматом определением местоположения.
— Слушаю вас, — ответил диспетчер.
— Скорая, немедленно! Парк на улице Островского, центральная аллея. Женщина, примерно двадцать пять, в глубокой гипотермии, черепно-мозговая травма, виска, без сознания. Пульс едва прощупывается. Я врач, буду проводить реанимационные мероприятия до вашего приезда.
Он чётко, без паники отдал информацию. Потом бросил телефон в снег рядом и принялся за работу. Нужно было начать согревать её, но не резко. Он быстро расчистил снег вокруг неё, освободил грудную клетку. Потом начал интенсивно, но аккуратно растирать её руки через ткань пальто. Главное – заставить кровь циркулировать. Но очень осторожно, чтобы не спровоцировать остановку сердца.
— Просыпайся, — бормотал он, продолжая растирания. — Давай, открывай глаза. Не сдавайся.
Продолжение здесь:
Можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Друзья, с наступающим! Рады, что вы с нами!
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)