Снег в этом году выпал именно такой, какой показывают в старых советских фильмах: пушистый, тяжелый, искрящийся в свете уличных фонарей. Он укрыл крышу нашего дома белой шапкой, превратил кусты сирени в причудливые сугробы и создал то самое, почти забытое с детских лет ощущение чуда. Я стояла у окна, сжимая в руках чашку с горячим чаем с чабрецом, и любовалась тем, как муж, Павел, сметая снег с дорожки, мурлычет себе под нос.
Внутри меня разливалось теплое, густое чувство покоя. Мы так долго шли к этому моменту. Вырастили двоих сыновей, женили их, помогли с первым жильем, выплатили ипотеку за этот дом и наконец-то, впервые за тридцать лет брака, решили, что этот Новый год будет только нашим. Никакой готовки тазов с оливье, никакого шума, никакой беготни с переменой блюд. Только мы, камин, бутылка хорошего вина, баночка икры и тишина. Сыновья, слава богу, решили отмечать со своими компаниями, и мы с Павлом вздохнули с облегчением, не чувствуя за это ни капли вины.
Я отошла от окна и направилась на кухню. Там уже пахло хвоей и мандаринами — вечными спутниками декабря. На столе лежала записная книжка, где я каллиграфическим почерком выводила список покупок: сыр с голубой плесенью, виноград, креветки... Ничего сытного, жирного и тяжелого.
Идиллию нарушил телефонный звонок. Мелодия, которую я обычно любила, сейчас прозвучала как сигнал тревоги. На экране высветилось имя: «Тетя Надя».
Я поморщилась. Надежда Петровна была двоюродной сестрой моей покойной матери. Женщина громкая, бесцеремонная и обладающая уникальным талантом появляться именно тогда, когда ее меньше всего ждешь. Мы не общались с прошлого лета, когда она гостила у нас неделю и умудрилась поссорить меня с соседкой, а Павла довести до белого каления советами по укладке тротуарной плитки.
— Алло, Мариночка! — голос тетки прогремел так, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха. — С наступающим тебя, дорогая! Как вы там? Живы-здоровы?
— Здравствуйте, тетя Надя. Спасибо, и вас с наступающим. У нас все хорошо, готовимся потихоньку, — ответила я, стараясь говорить ровно и вежливо, хотя внутри уже зашевелилось нехорошее предчувствие.
— Вот и молодцы! — обрадовалась она. — А мы тут с Валерой, сыном моим, и его благоверной Ирочкой сидим, думаем, куда бы податься. В городе слякоть, тоска, цены в магазинах — просто грабеж! А у вас там, небось, сказка? Воздух свежий, банька...
Я напряглась.
— Да, погода хорошая, — сухо подтвердила я, не давая повода для развития темы.
— Ну вот и славно! — не услышав холода в моем голосе, продолжила тетя Надя. — В общем, Маришка, ждите гостей! Мы решили, что Новый год надо встречать семьей. Что нам по этим душным квартирам сидеть? Соберемся все вместе, как раньше. Валера с Ирой детей возьмут, внуков моих, они уже большие, шуметь не будут. Ну и мы с дедом. Приедем тридцать первого, часикам к пяти вечера, чтобы успеть помочь тебе на стол накрыть. Ты же знаешь, я свои фирменные пирожки не привезу, в дороге помнутся, так что на месте напечем!
Меня словно ледяной водой окатило. В голове мгновенно пронеслись картинки «семейного» праздника: гора грязной посуды, храп дяди Вити в гостиной, бегающие по лестнице внуки, вечные замечания Иры по поводу моего интерьера и, конечно же, пустой холодильник на утро первого января.
— Тетя Надя, подождите, — перебила я её поток сознания. — Вы меня извините, но мы в этом году гостей не принимаем.
На том конце провода повисла тяжелая пауза. Такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом.
— В смысле — не принимаете? — голос тетки упал на полтона, в нем появились обиженные нотки. — Это как понимать? Мы что, чужие люди? Родная кровь, можно сказать! Мы уже и билеты на электричку посмотрели, и Валера отгул взял. Ты что, мать, шутишь так?
— Я не шучу. Мы с Павлом очень устали за этот год. Мы хотим побыть вдвоем. Просто отдохнуть. Без шума, без гостей. Это наше решение.
— Отдохнуть? — взвизгнула тетя Надя. — От родни отдохнуть? Ты слышишь, Витя? Марина от нас устала! Мы к ней с открытым сердцем, а она... Знаешь что, Мариночка. Не по-людски это. Мы ведь не с пустыми руками едем! Мы... мы настроение везем! И вообще, мы уже настроились. Нельзя так со стариками поступать. Валера очень расстроится, он так хотел дяде Паше машину показать, посоветоваться.
— Валера может позвонить Паше и посоветоваться по телефону, — пальцы онемели от того, как сильно я сжимала чашку. — Тетя Надя, пожалуйста, не обижайтесь, но планы мы менять не будем.
— Ой, всё! — рявкнула она. — Зазнались вы там в своем коттедже. Богатеи. Родню знать не хотят. Ладно, поглядим еще!
Она бросила трубку. Я выдохнула, чувствуя металлический привкус во рту. Неприятный осадок остался, но я была горда собой. Я смогла отстоять наши границы.
Вечером, когда Павел зашел в дом, румяный от мороза, я рассказала ему о звонке. Он лишь усмехнулся, обнял меня и поцеловал в макушку.
— Ты все правильно сделала. Хватит с нас этих колхозных свадеб на три дня. Хочу смотреть на огонь и на тебя, а не слушать Валерины бредни про то, как он всех на работе учит жить.
Следующие два дня прошли в блаженном спокойствии. Мы украсили камин еловыми ветками, развесили гирлянды. Я купила то самое платье, на которое засматривалась месяц — темно-синее, бархатное. Мы с Павлом даже съездили на рынок и выбрали самую красивую форель для запекания. Жизнь казалась прекрасной.
Утро тридцать первого декабря началось идеально. Мы проснулись поздно, позавтракали сырниками и не спеша начали готовиться к вечеру. Я замариновала рыбу, Павел возился с дровами для камина. В доме играл джаз.
Ближе к четырем часам дня, когда за окном уже начали сгущаться синие сумерки, а первые редкие фейерверки уже раскрашивали небо вдалеке, наш пес, старый лабрадор Арчи, вдруг поднял голову и глухо зарычал, глядя на входную дверь.
Через секунду раздался настойчивый, требовательный звонок в калитку. У нас стоит видеодомофон, но звонили именно в уличный звонок, долго, не отпуская кнопку.
Мы с Павлом переглянулись.
— Ты кого-то ждешь? — спросил он, вытирая руки полотенцем.
— Нет... — прошептала я, чувствуя, как сердце падает куда-то в пятки.
Павел подошел к монитору домофона. Я встала у него за спиной и увидела на черно-белом экране то, чего боялась больше всего.
У наших ворот стояла старенькая «Лада» Валеры. Вокруг нее суетилась толпа. Я узнала объемную шубу тети Нади, шапку-ушанку дяди Вити, долговязую фигуру Валеры и его жену Иру, которая держала за руки двоих детей. Они выгружали из багажника какие-то сумки, пакеты, даже елочные украшения.
— Не может быть, — выдохнул Павел. — Они что, серьезно?
Звонок трезвонил не переставая. Теперь к нему добавился стук по металлическому забору.
— Открывай, сова, медведь пришел! — донесся приглушенный расстоянием и забором голос Валеры.
Меня накрыла волна горячей, яростной злости. Они не просто приехали без приглашения. Они приехали после того, как я прямым текстом сказала «нет». Они решили, что мое «нет» ничего не значит. Что их желание сэкономить на праздничном столе и развлечениях важнее моего покоя.
— Я не открою, — твердо сказала я.
— Марин, они уже здесь, — в голосе Павла прозвучала неуверенность. — На морозе. С детьми. Может... может, на пять минут? Объяснить нормально?
Я посмотрела на него. Увидела сомнение в его глазах. И вспомнила прошлогодний визит. Как Ира стояла на кухне и критиковала мою еду: «Ой, а что, икра красная? А мы черную любим, могли бы и расщедриться для дорогих гостей». Как Валера выпил коллекционный коньяк Павла, который мы хранили для его юбилея, и сказал, что «пойло так себе, самогон у бати лучше». Как дядя Витя курил в доме, несмотря на просьбы, и тушил бычки в цветочных горшках. Как они уезжали, даже не сказав спасибо, оставив после себя горы мусора и сломанный слив в ванной.
— Паша, — тихо сказала я. — Если мы сейчас откроем хотя бы на минуту, этот Новый год будет испорчен. И следующий тоже. Потому что они поймут: нас можно ломать. Можно вытирать ноги о наши желания.
Он молча кивнул. Сомнение исчезло.
Я нажала кнопку громкой связи на домофоне.
— Кто там?
— Маришка! Это мы! Сюрприз! — радостно заорала тетя Надя прямо в камеру, ее лицо расплылось в широкой улыбке, в которой не было ни капли раскаяния. — Ну что вы там забаррикадировались? Открывай скорее, мороз не шуточный! Мы тут гостинцев привезли!
— Тетя Надя, я же вам сказала по телефону: мы не принимаем гостей, — мой голос звучал холодно и отстраненно, словно я говорила с оператором колл-центра, а не с родственниками.
Улыбка на лице тетки сползла. Она растерянно оглянулась на сына. Валера подошел к камере, сдвинул шапку на затылок.
— Марин, ты чего? Кончай придуриваться. Мы проехали двести километров. Дети устали. Давайте, открывайте ворота, загоним машину, а то тут чистить надо.
— Я предупреждала вас не приезжать. Я сказала русским языком: у нас свои планы. Разворачивайтесь и езжайте домой. Или в гостиницу. В городе есть места.
— Ты что, совсем офонарела? — взвизгнула Ира, жена Валеры, влезая в кадр. — Какая гостиница? У нас денег на гостиницу нет, мы рассчитывали у вас! Мы даже толком не поели с утра, думали, у вас стол накрыт! Ты посмотри на детей, они есть хотят!
Вот оно. Прорвалось.
— Значит, вы рассчитывали у нас? — переспросила я, чувствуя, как злость превращается в ледяное спокойствие. — Родня хотела сэкономить и навязалась на Новый год, а я закрыла дверь перед их носом. Вернее, даже не открыла ее. И не открою.
— Ах ты дрянь! — закричала тетя Надя. — Родную тетку на морозе держать! Да я всем расскажу! Да я тебя прокляну! Паша! Паша, ты слышишь? Ты что, под каблуком у этой стервы сидишь? Мужик ты или нет? Пусти родственников!
Павел, который все это время молча стоял рядом, вдруг наклонился к микрофону.
— Надежда Петровна, — сказал он своим спокойным, низким басом. — Марина моя жена. И в этом доме решения принимаем мы вместе. Вам было сказано не приезжать. Вы проигнорировали. Это называется хамство. Всего доброго.
Он нажал кнопку отключения связи.
Мы стояли в прихожей и слышали, как за забором продолжается крик. Они стучали ногами по воротам, Валера что-то орал про то, что перелезет через забор. Потом его голос стал ближе — он действительно пытался забраться. Павел молча взял фонарь, вышел на крыльцо и направил луч на забор. Валера замер на середине подъема, ослепленный светом.
— Слезай, — сказал Павел негромко, но так, что его было слышно даже через закрытую дверь. — Не позорься перед детьми.
Валера медленно спустился.
Тетя Надя заплакала. Не истерично, а как-то жалобно, по-настоящему. Один из детей тоже всхлипнул.
— Марин, — прошептал Павел, вернувшись в дом. — Может...
— Нет, — я обхватила себя руками. — Если мы сейчас сдадимся из-за слез, они будут плакать каждый раз. Они не замерзнут. Они в теплых куртках, машина рядом. Через десять минут они поймут, что мы не откроем, и уедут.
Но прошло не десять минут. Прошло двадцать. Полчаса. Сорок минут.
Крики стихли, но они не уезжали. Я вернулась к монитору. Они сидели в машине, все шестеро. Было видно, как дядя Витя что-то объясняет, размахивая руками. Как тетя Надя вытирает глаза платком. Как дети жуют что-то — видимо, нашлись какие-то припасы.
Я стояла и смотрела на экран, и во рту появился металлический привкус. Внутри что-то сжималось. «Там дети, — повторял противный голос в голове. — Маленькие дети в холодной машине в Новый год. Какая ты мать? Какой ты человек?»
— Марин, — Павел положил руку мне на плечо. — Дети не на улице. Они в машине. И родители у них есть — пусть те о них и думают. Мы бы их приняли, если бы случилось несчастье. Пожар, беда, что угодно. Мы бы отдали последнее. Но это... это просто желание проехаться за наш счет.
Я кивнула, не в силах говорить. Дыхание стало поверхностным.
Ещё через десять минут машина наконец завелась. Валера яростно хлопнул дверью. Развернулись, подняв снежную пыль, и уехали прочь, оставив на свежевыпавшем снегу грязные следы протекторов.
Я прислонилась спиной к стене прихожей. Ноги не держали — пришлось медленно опуститься на пол, сгибая колени.
— Господи, Паша, — прошептала я, закрыв лицо руками. — Я чувствую себя чудовищем.
Павел сел рядом, обнял меня за плечи и прижал к себе.
— Ты не чудовище, Марин. Ты нормальный человек, который защищает свой дом. Чудовищами были бы мы, если бы позволили им и дальше вытирать об нас ноги.
Мы так и просидели несколько минут на полу в прихожей, молча. Арчи подошел, ткнулся мокрым носом в мою руку.
— Пойдем, — наконец сказал Павел, вставая и протягивая мне руку. — У нас там рыба маринуется. И вино стынет.
Мы вернулись в гостиную. Я включила гирлянду на елке. Огоньки весело замигали, отражаясь в темном окне. Павел разжег камин молча. Я накрывала на стол автоматически — руки делали привычные движения, пока в голове крутилось: «Там дети. Маленькие дети в машине в мороз. Какая я мать? Какой я человек?»
Рыба получилась изумительной, нежной, тающей во рту. Мы открыли вино. Но первый кусок застрял в горле. Я попыталась запить — не помогло.
— Не лезет? — тихо спросил Павел.
Я покачала головой.
— Мне тоже.
Мы сидели напротив друг друга с полными тарелками и не могли есть. Вины не было — была честность. Мы поступили правильно. Но правильное не всегда дается легко.
— Знаешь, — Павел отпил вина, — я вспомнил. В прошлый раз, когда они уезжали, дядя Витя сказал мне на прощание: «Спасибо за приют, зять. Жаль, что коньяк у тебя дерьмовый». Вот так. Я неделю копил на ту бутылку. На мой юбилей копил.
Я посмотрела на него.
— А Ира сказала мне, что обои в спальне вульгарные и что я поправилась. Прямо так и сказала: «Марин, а вы с Пашей не думали завести абонемент в спортзал? А то располнелись оба».
Мы посмотрели друг на друга. И впервые за этот вечер улыбнулись.
Постепенно ком в горле рассосался. Мы доели ужин. Рыба действительно была великолепной. Вино тоже.
Когда куранты начали бить двенадцать, мы с Павлом стояли на террасе, закутавшись в плед. Вокруг, со всех сторон, грохотали салюты. Небо расцветало зелеными, красными, золотыми огнями. Где-то далеко люди веселились, кричали «Ура!», пили шампанское.
А у нас была тишина. Наша, личная, выстраданная тишина.
— С Новым годом, — сказал Павел и поцеловал меня.
— С Новым, — ответила я. — С новой жизнью.
Телефон я отключила еще вечером. Я знала, что завтра, когда включу его, на меня выльется ушат грязи в семейных чатах. Меня назовут эгоисткой, жадной, бессердечной. Тетя Надя обзвонит всех дальних родственников, вплоть до троюродной племянницы из Саратова, и в красках распишет, как их «выгнали на мороз умирать».
Но это будет завтра. А сегодня я смотрела на мужа, на падающий снег и понимала: это лучший Новый год в моей жизни. Потому что впервые я подарила праздник не кому-то другому, а себе. Пусть и дорогой ценой.
Спустя два месяца я случайно встретила Валеру в городе, возле продуктового. Он выходил с пакетами, я заходила. Мы столкнулись в дверях.
Неловкое молчание повисло между нами, густое, как кисель.
— Привет, — сказала я первой.
— Привет, — буркнул он, глядя куда-то в сторону.
Еще пауза.
— Как дела? — спросила я, понимая, что это звучит идиотски.
— Нормально, — он переступил с ноги на ногу. — Слушай, Марин. Я вот что скажу. Спасибо тебе. За урок.
Я моргнула.
— Что?
— Спасибо. Серьезно. Мы с Ирой потом думали. Мы правда обнаглели тогда. Приехали, как к себе домой. Даже не спросили. Мать, конечно, до сих пор ноет, но... — он наконец посмотрел на меня. — В общем, ты была права. Извини.
Он кивнул и ушел, не дожидаясь ответа.
Я стояла посреди магазина с пустой корзинкой и чувствовала, как с души сваливается камень, о существовании которого я даже не подозревала.
Может быть, отношения и не разрушены навсегда. Может быть, они просто стали честнее.
Вечером я рассказала об этой встрече Павлу. Он слушал, попивая чай, а потом задумчиво сказал:
— Знаешь, Марин, я думаю, мы в тот день не просто дверь закрыли. Мы новую главу открыли. Главу, где мы у себя на первом месте. И это нормально.
Я улыбнулась и взяла его за руку.
За окном февраль сыпал мокрым снегом, но в доме было тепло. Арчи похрапывал у камина. На столе стыл чай. И ничто, абсолютно ничто не могло нарушить этот покой — потому что теперь мы умели его защищать.