За окном моросил мелкий октябрьский дождик, но в нашей квартире было тепло и пахло свежей выпечкой. Я любила эти редкие моменты затишья. Мы с Игорем выплатили ипотеку всего полгода назад, и ощущение, что эти сорок пять квадратных метров теперь безраздельно принадлежат нам, все еще пьянило лучше любого вина. Каждый угол здесь был выстрадан, каждая плитка в ванной выбрана после долгих споров и компромиссов. Это была наша крепость, наш маленький мир, закрытый от посторонних глаз.
Игорь сидел на кухне, просматривая новости в планшете, и машинально помешивал ложечкой кофе, давно остывший и горький.
— Марин, там родители звонили, — сказал он, не поднимая глаз от экрана. — Сказали, заедут через час. Сюрпризом.
Я замерла с противнем в руках. Сюрпризы от свекров я не любила. Тамара Львовна и Николай Иванович были людьми старой закалки, для которых понятие «личные границы» существовало где-то в параллельной вселенной, причем в такой, куда они никогда не планировали путешествовать.
— И что им нужно в субботу вечером? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вроде на дачу не сезон, картошку копать не надо.
— Да просто повидаться, наверное. Соскучились, — пожал плечами муж, хотя я заметила, как напряглась его спина. Он всегда чувствовал себя неуютно перед визитами матери, словно школьник, не выучивший урок.
Ровно через сорок минут в прихожей раздалась трель звонка. Тамара Львовна вошла, как всегда, громко, заполняя собой все пространство. Она несла в руках сумку с банками — соленые огурцы, варенье, какие-то компоты. Николай Иванович топтался позади, виновато улыбаясь в усы.
— Ну, здравствуйте, москвичи! — зычно провозгласила свекровь, скидывая пальто и по-хозяйски проходя на кухню. — Что у вас так душно? Окна совсем не открываете? Кислород же нужен!
Я привычно промолчала, забирая у свекра пальто. Спорить с Тамарой Львовной о проветривании было так же бесполезно, как убеждать дождь перестать идти. Мы сели за стол. Разговор поначалу не клеился: обсудили цены на ЖКХ, здоровье троюродной тетки из Саратова и новый закон о пенсиях. Я видела, что свекровь ерзает на стуле, словно готовится к прыжку. Она отхлебнула из кружки, громко поставила её на стол и обвела нас тяжелым взглядом.
— В общем так, дети. Дело у нас к вам серьезное. Семейное.
Игорь напрягся, я инстинктивно выпрямила спину.
— Что случилось? — спросил муж.
— Света наша, — торжественно произнесла Тамара Львовна, делая паузу для эффекта. — Беременна она. Пятый месяц уже. Скрывала, партизанка, пока живот на нос не полез.
Света была младшей сестрой Игоря. Ей было двадцать пять, и она жила с родителями в области, в старой «трешке», где ремонт последний раз делали еще при Брежневе. Светлана работала продавцом-консультантом в магазине косметики, вечно меняла работу и мужчин с одинаковой легкостью.
— Поздравляем, — осторожно сказала я. — А кто отец?
Свекровь махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— Да какая разница? Сбежал он, как узнал. Не в нем дело. Дело в том, что рожать ей скоро. А у нас в поселке роддом закрыли совсем, объединили с райцентром. Возить туда — это полтора часа по ухабам, зимой вообще кошмар. А если осложнения? А если ночью прихватит?
Она перевела дыхание и посмотрела на Игоря, потом на меня. В ее глазах читалась железная решимость полководца перед решающей битвой.
— Вы должны прописать Свету к себе. Она на сносях!
Я поперхнулась, Игорь растерянно моргнул.
— Мам, подожди, — начал он. — Как прописать? Зачем?
— Как зачем? — возмутилась Тамара Львовна. — Чтобы она к вашей женской консультации прикрепилась и в роддом легла хороший, в тот, что у вас через дорогу! Перинатальный центр, лучшие врачи! Я узнавала, без прописки или хотя бы временной регистрации туда не берут бесплатно, только по контракту. А откуда у нас деньги на контракт? Мы пенсионеры, Света не работает сейчас. Вы же семья! Должны помогать.
Я медленно поставила кружку на стол. Внутри начала закипать злость. Квартира была куплена в браке, но первый взнос — это деньги, доставшиеся мне от продажи бабушкиной «однушки». Мы платили ипотеку пять лет, отказывая себе в отпусках и лишней одежде. И теперь, когда мы наконец выдохнули, нам предлагали поселить здесь проблемы золовки.
— Тамара Львовна, — начала я мягко, стараясь не сорваться. — Временную регистрацию сделать можно, наверное. Но прописка... Это же серьезно. Тем более, у нас квартира небольшая, нормы метража...
— Ой, да брось ты, Марина! — перебила свекровь. — Какие нормы? Вы вдвоем в двушке живете, как короли! Свете только уголок нужен и штамп в паспорте. Она же не навсегда к вам переедет. Родит, оклемается немного и вернется к нам. Ну, может, первое время с ребеночком побудет здесь, чтобы врачи под боком были. Педиатры тут у вас хорошие, массажисты...
Вот оно. «Первое время». Я знала, что нет ничего более постоянного, чем временное.
— Мам, ну мы подумаем, — промямлил Игорь, избегая моего взгляда.
— Чего тут думать? — вступил в разговор молчавший до этого Николай Иванович. — Сестре помочь надо. Родная кровь. Не чужие люди.
Они уехали через час, оставив нас с этой «радостной» новостью и банкой огурцов, которая теперь казалась мне взяткой. Как только дверь за ними закрылась, я повернулась к мужу.
— Ты почему молчал? — спросила я тихо, но в голосе звенел металл. — Какая прописка, Игорь? Ты понимаешь, чем это грозит?
Игорь устало потер переносицу.
— Марин, ну не начинай. Это же временно. Мать права, роддом у нас отличный. Неужели мы Свету бросим? Если с ней или с ребенком что-то случится в дороге до райцентра, я себе этого не прощу.
— А ты не подумал, что если мы ее пропишем, даже временно, она автоматически пропишет сюда ребенка? — я говорила медленно, пытаясь донести до него юридическую суть. — Без нашего согласия, Игорь! По закону новорожденный регистрируется по месту жительства матери. И выписать их потом, особенно ребенка, в «никуда» будет невозможно до его совершеннолетия. Ты хочешь, чтобы мы следующие восемнадцать лет жили втроем в двушке?
— Да ну тебя, — отмахнулся муж. — Ты сгущаешь краски. Света нормальная, она к родителям вернется. Ей самой там удобнее, мать помогать будет с малышом.
— Если ей там удобнее, зачем ей наша прописка? — парировала я. — Можно заключить контракт на роды, это дешевле, чем потом судиться годами. Давай мы лучше денег дадим? Скинемся, оплатим роды.
— У нас нет сейчас таких денег, Марин. Контракт — это минимум сто пятьдесят тысяч. Мы только ремонт в ванной хотели начать. И вообще, почему ты все переводишь на деньги? Это моя сестра!
— Именно потому, что сестра, и стоит помочь правильно, — я чувствовала, как голос начинает дрожать от обиды. — А не создавать проблемы на годы вперед.
Но он уже отвернулся, и я поняла, что сегодня до него не достучаться.
Следующую неделю я жила как на иголках. Тамара Львовна звонила каждый день. Тон ее менялся от просительного до требовательного. Она давила на жалость, рассказывала, как у Светы отекают ноги, как ей страшно. Светлана тоже подключилась: присылала Игорю фотографии детских вещей с подписями «дядя, смотри какие пинеточки» и грустные смайлики. А потом прислала УЗИ. Размытый черно-белый снимок, на котором угадывался профиль ребенка.
Я видела, как муж смотрит на это фото. Долго, молча. А потом сохраняет его в телефоне.
В среду вечером он сказал:
— Марин, я думал. Может, мы все-таки поможем? Я узнавал про временную регистрацию. Это правда ничем нам не грозит, если мы укажем срок. Квартира в собственности, мы главные. А Света... ну правда же ей тяжело. Одна, брошенная.
— Игорь, — я положила нож, которым резала овощи для салата. — Света не одна. У нее есть родители. И есть отец ребенка, который обязан платить алименты, даже если сбежал. А мы с тобой — не благотворительный фонд.
— Ты бессердечная, — бросил он и ушел в комнату.
Я стояла на кухне, слушала гудение холодильника и чувствовала, как внутри все сжимается в тугой узел. Может, я действительно бессердечная? Может, надо уступить? Вдруг с ней и правда что-то случится в дороге?
Ночью я не спала, прокручивая в голове варианты. Может, оплатить контракт в кредит? Или согласиться на временную регистрацию, но взять с нее расписку? Только какую расписку можно взять, если закон на ее стороне?
В четверг Игорь пришел с работы и молча положил передо мной распечатанные бланки заявления на временную регистрацию.
— Я обещал матери, — сказал он, глядя в стену. — В субботу поедем в МФЦ. Сделаем на год. Всего на год. Света родит, окрепнет и уедет к родителям. Все будет нормально.
— Игорь, я против. Категорически против.
— А я — за, — он посмотрел на меня, и в его глазах была какая-то отчаянная решимость. — Извини, но это моя семья. Моя сестра. Я не могу отказать.
В пятницу вечером, когда я вернулась с работы, в прихожей стояли чужие чемоданы. Розовые, огромные, они занимали весь коридор. Из кухни доносился запах жареной рыбы — запах, который я не выносила.
На моей кухне, в моем фартуке, стояла Света. Живот у нее действительно был внушительный, но выглядела она вполне цветущей — румяная, с блестящими волосами. Она жевала яблоко, а Тамара Львовна, которая тоже была здесь, мыла посуду.
— О, явилась хозяйка! — весело крикнула свекровь. — А мы вот решили пораньше приехать, чтобы завтра с утра в МФЦ, очередей не занимать. Светочка пока у вас поживет, ей доктор покой прописал, а у нас отец ремонт затеял, краской воняет.
Я стояла в дверях, не разуваясь. Мой дом был оккупирован. Без предупреждения, без разрешения. Меня даже не спросили.
— Игорь знает? — спросила я.
— Игорь скоро придет, он в магазин побежал, — прощебетала Света. — Марин, а где у вас фен? Я в ванной не нашла. И, кстати, шампунь у тебя заканчивается, я свой достала, но он мне не подходит, волосы пушатся.
Меня накрыло. Это было не просто нарушение границ, это было хамство. Я прошла в комнату, стараясь не смотреть на розовые чемоданы.
Когда вернулся Игорь, дома повисла тишина, в которой было слышно тиканье настенных часов и мое собственное сердцебиение. Мы сели ужинать. Тамара Львовна разливалась соловьем, расхваливая район, квартиру и то, как удачно все складывается.
— Вот родит Светочка, мы коляску в коридоре ставить будем, там как раз место есть, — рассуждала она, накладывая себе рыбу. — А детскую кроватку можно пока тут, в комнате, поставить, у окна место пустое. Все равно первое время ребенок с матерью должен быть.
Вилка выпала у меня из рук и со звоном ударилась о тарелку.
— Что? — тихо спросила я. — Какая кроватка? Какой коридор?
— Ну не на улице же ребенку спать! — удивилась свекровь. — Света же не может с новорожденным сразу к нам ехать, в доме-то холодно, печное отопление, ребенок заболеет. Первые месяца три тут поживет, окрепнет малыш, а там весна, тепло, и переедут.
Я посмотрела на Игоря. Он сидел, низко опустив голову, и ковырял вилкой салат. На его лице было написано все: и понимание того, что произошло, и неспособность что-то изменить.
— Игорь, — обратилась я к мужу. — Ты ничего не хочешь сказать?
Он поднял на меня мученический взгляд.
— Мам, ну мы это не обсуждали... Кроватку, проживание...
— А что тут обсуждать? — возмутилась Света, поглаживая живот. — Я же не могу с ребенком на полу спать! Марин, ты чего такая злая? Это же племянник твой будет!
— Это не мой племянник, Света, — сказала я четко, вставая из-за стола. — Это твой ребенок. И твоя ответственность.
— Ах, вот как мы заговорили! — всплеснула руками Тамара Львовна. — Родную кровь на улицу гонишь? Игорь, ты слышишь, что твоя жена говорит?
— Я говорю о том, что у нас был уговор, — мой голос дрожал, но я заставляла себя говорить твердо. — Речь шла о регистрации для роддома. Не о переезде, не о проживании, и уж тем более не о том, что в нашей единственной жилой комнате будет стоять детская кроватка!
— Да нужна мне больно ваша квартира! — фыркнула Света, но глаза ее забегали. — Просто мне помощь нужна! Я одна, мне тяжело! Или тебе плевать, что со мной в дороге что-то случиться может? Что я в кювет улечу с ребенком?
И вот тут меня пробило. Эта манипуляция, этот шантаж страхом.
— У тебя есть родители, — отрезала я. — Которые могут вызвать тебе скорую заранее или отвезти в райцентр. Есть отец ребенка, который обязан платить, пусть он и сбежал — алименты никто не отменял. А мы с Игорем — не приют для безответственных.
— Так, все! — Тамара Львовна ударила ладонью по столу. — Завтра идете в МФЦ и прописываете Свету. Точка. А где ей спать и жить — разберемся. Не чужие. Квартира общая, Игорь тоже собственник. Игорь, скажи свое слово!
Все посмотрели на Игоря. Он был бледным. Я видела, как он сидит, зажатый между молотом и наковальней, и понимала, что сейчас решается не просто вопрос прописки. Сейчас решается, чья жизнь это будет — наша или та, которую нам диктуют.
Несколько секунд он молчал. Потом медленно поднял голову.
— Мам, — начал он хрипло. — Это неправильно.
— Что?! — Тамара Львовна задохнулась.
— Это неправильно, — он говорил медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Вы приехали без предупреждения. Привезли Свету. Уже обсуждаете, где будет стоять кроватка, где коляска. Но никто не спросил Марину. Никто не спросил меня. Это наш дом.
— Ты мать родную гонишь?! — взвизгнула свекровь. — Сестру беременную?! Подкаблучник! Тряпка!
— Я не гоню, — голос мужа окреп. — Я говорю, что так нельзя. Вы не можете просто прийти и объявить, что Света будет здесь жить три месяца. Вы не можете решать за нас. А прописка... Я почитал закон. Если мы Свету пропишем, она сможет прописать ребенка без нашего согласия. И тогда мы действительно ничего не сможем сделать. Выписать ребенка «в никуда» невозможно.
— И что? — взвизгнула Света. — Тебе жалко для племянника прописки? Тебе не жалко, что я могу родить в машине?!
Игорь посмотрел на сестру. В его глазах была боль, но и что-то новое — твердость.
— Света, я все понимаю. Мне правда жаль, что так вышло. Но ты... Ты не работала полгода до беременности. Ты сама выбрала встречаться с человеком, который не готов к ответственности. Мы платили за эту квартиру пять лет. Мы во всем себе отказывали. И теперь ты хочешь прийти сюда, получить все готовое и еще условия диктовать?
— Да мы... Да я... — свекровь хватала ртом воздух. — Ноги моей здесь больше не будет! Собирайся, Света! Нас здесь не ждут!
— Подождите, — вдруг спокойно сказала я. — Ночевать можете остаться, поздно уже. А завтра утром я вызову такси до вокзала. Оплачу сама.
— Не нужны нам твои подачки! — гордо заявила Тамара Львовна, вскакивая со стула. — Поехали, дочь. Найдем где переночевать. Мир не без добрых людей, не то что некоторые!
Сборы были быстрыми и шумными. Розовые чемоданы с грохотом выкатились в прихожую. Свекровь сыпала проклятиями, называя меня эгоисткой, бесплодной (хотя мы просто пока не планировали детей) и холодной сукой. Света плакала, картинно хватаясь за поясницу. Николай Иванович молчал, только раз попытался что-то сказать, но жена оборвала его на полуслове.
Игорь стоял в стороне, прислонившись к стене, и молчал. Он не помогал им, но и не останавливал. Только когда они уже были у двери, он тихо сказал:
— Света, если действительно будет плохо, если начнутся схватки раньше срока — звони. Мы вызовем скорую, оплатим, что нужно. Но прописывать не будем.
Света посмотрела на него с такой ненавистью, что я похолодела.
— Сдохни, — бросила она и вышла.
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире повисла тишина. Даже звуки с улицы, казалось, не проникали сюда. Только тиканье часов и гудение холодильника.
Я пошла на кухню, открыла окно настежь, чтобы выветрить запах жареной рыбы и тяжелых духов свекрови. Холодный октябрьский воздух ворвался в помещение, принося с собой запах мокрого асфальта.
Игорь вошел следом. Он подошел ко мне сзади, но не обнял. Просто стоял рядом.
— Прости, — сказал он тихо. — Я идиот. Я почти согласился.
— Да, — согласилась я, глядя на мокрые огни ночного города. — Но ты вовремя опомнился.
— Они теперь с нами разговаривать не будут, — вздохнул он. — Мать никогда меня не простит.
— Скорее всего, простит, — я повернулась к нему. — Скоро родится ребенок, и им понадобятся деньги, помощь. Они позвонят. Вопрос в том, что ты им ответишь.
— Деньги дам, если попросят нормально, — он потер лицо руками. — Но прописывать — нет. Никогда. Даже если... даже если с ней что-то случится, это будет не моя вина. Это ее выбор был — и рожать от этого человека, и отказываться от нормальной работы.
Мы стояли на кухне, и холодный воздух обжигал лицо. Я знала, что Игорь сейчас чувствует вину. Огромную, давящую вину. И эта вина будет с ним еще долго, может быть, всегда. Особенно если с Светой действительно что-то пойдет не так.
— Ты сделал правильно, — сказала я. — Мы не можем спасти всех. Тем более тех, кто не хочет спасаться сам.
Он кивнул, но я видела, что слова мои его не утешили.
На следующий день мы не стали менять замок. Это показалось мне слишком очевидным, почти мелочным жестом. Вместо этого мы просто договорились больше никому не давать ключи. Даже родителям. Даже «на время отпуска».
Мы сидели на кухне, пили кофе, и я впервые за две недели чувствовала, что могу дышать полной грудью. Этот дом снова принадлежал нам. Но теперь я знала, что за право иметь свою территорию нужно платить. И цена эта — не только деньги за ипотеку, но и умение говорить «нет» даже тем, кого любишь.
Света родила в конце ноября. Мальчик, три килограмма двести. Родила в райцентре, без осложнений. Тамара Львовна прислала Игорю фото в WhatsApp — размытое, с плохим светом, но на нем было видно сморщенное личико в розовой шапочке.
Игорь смотрел на это фото долго. Потом перевел мне десять тысяч рублей и написал матери: «На малыша. Поздравляю.»
Ответа не было три дня. А потом пришло коротко: «Спасибо.»
Я знала, что это не конец истории. Будут еще звонки, просьбы, может быть, новые попытки давить на жалость. Но главное мы отстояли — границу. Ту невидимую черту, за которую нельзя переступать даже родным. И это был наш дом, наша крепость.
А хороший роддом... что ж, за качество всегда приходится платить. Либо деньгами, либо уважением к чужому труду и личному пространству. Но того валютного резерва в семье Игоря, к сожалению, не оказалось.
Мы закрыли окно, и в квартире снова стало тепло. Я посмотрела на мужа — уставшего, постаревшего за эти недели, но все-таки сумевшего сделать выбор. Нашу совместную жизнь он выбрал не сразу, но выбрал. И это было главное.