Знаете, бывают звуки, которые прожигают память насквозь. Не громкие. Тихие. Скрип ключа в двери в два ночи. Не тот, будничный, когда ты забегаешь с пакетами. Другой. Медленный, виноватый, будто ключ стыдится открывать свой собственный замк.
Я не спал. Лежал и смотрел в потолок, на тень от уличного фонаря. Слышал, как она снимает туфли в прихожей. Не два чётких стука. Один. Потом шлёпанье босой ноги по полу. Второй туфель она, видимо, тащила в руке.
— У подруги? — спросил я в пустоту спальни, ещё не видя её.
В дверном проёме возникло пятно. Растрёпанное, смазанное.
— У Лены.
Голос хриплый, не её.
— Лена, — говорю я, не двигаясь с кровати, — вчера в семь вечера выкладывала селфи с пальмой и коктейлем. Хэштег «мечтысбываются». Ты сейчас мне расскажешь, как вы вдвоём с ней в московской подворотне сидели, смузи потягивали?
Молчание. Потом звук, от которого съёживается всё внутри. Она опускается на пол в прихожей. Не падает. Именно опускается, как мешок.
— Всё. Точка. Больше не могу врать.
Я поднялся и пошёл на кухню. Зажёг свет. Яркий, жёлтый, беспощадный. Она вошла следом, прикрываясь от света, как вампир. Сел за стол. Указал на стул напротив.
— Садись. Говори. С кем?
Она не села. Обняла себя за плечи, будто замёрзла. И выпалила, глядя куда-то мимо меня, в стену:
— С Романом.
В голове — белый шум. Роман. Роман? Каспер, призрак, пятно из прошлого. Парень с татуировкой дракона на предплечье, о котором она за пять лет брака упомянула раза три. И всегда с лёгким пренебрежением: «О, этот… Ну, был такой глупый роман в универе».
— Твоим бывшим, — уточнил я. Не вопрос. Констатация.
Она кивнула, не отрывая взгляда от стены.
И тут во мне что-то щёлкнуло. Не ревность сначала. Любопытство. Чистое, почти научное. Как у патологоанатома.
— И как? — спросил я. Голос звучал спокойно, чужой. — Хорошо?
Она посмотрела на меня наконец. Глаза расширились от непонимания.
— Что?
— Ну, Роман. Как он? Лучше, чем я?
— Андрей, не надо так…
— НАДО! — сорвался я. Кулак сам ударил по столу. Чашка подпрыгнула и звякнула. — Ты пришла с размазанной помадой и дурацкой улыбкой в три часа ночи! Ты думала, я не замечу? Ты вся светишься, как новогодняя ёлка! Так что, ёлочка, отвечай: он хороший любовник?
Она задохнулась, словно я её ударил. Потом сдавленно:
— Да…
Тишина. В ушах зазвенело.
— «Да», — повторил я. — Всё? Просто «да»? Раскрой тему, Ирина. Сравнительный анализ проведи. Мне, как главному спонсору твоей жизни, интересно.
Это была пытка. Для нас обоих. Но я не мог остановиться.
— В чём? В технике? — ледяным тоном продолжал я.
Она молчала, глотая слёзы.
— Отвечай!
— Да…
— В размере? — выкрикнул я уже совсем гадко.
Она закрыла лицо руками и просто кивнула.
Вот он, момент. Момент, когда земля уходит из-под ног. Не потому что она изменила. А потому что она — ЗАСВИДЕТЕЛЬСТВОВАЛА. Выдала сертификат качества. Другому.
Я засмеялся. Сухо, коротко.
— Понятно. Ну, что ж. Поздравляю с открытием. Наконец-то узнала, каким должен быть настоящий мужик.
— Это не главное! — закричала она, отнимая руки от лица. Оно было мокрым, красным, страшным. — Главное, что я люблю тебя! Я к нему из любопытства пошла! Хотела понять!
— Понять что?! — заорал я в ответ, вскакивая. — Что я — бракованный? Что ты зря эти годы со мной жила? Поняла теперь? Довольна?
— Нет!
— Врёшь! — Я подошёл вплотную. — Ты довольна. Ты только что получила подтверждение, что где-то там есть секс лучше. Что ты не прогадала, попробовав. Теперь ты будешь знать. И будешь хотеть этого. Уже хочешь.
Она смотрела на меня, и я вдруг увидел в её взгляде не ложь. А ужас. Ужас от того, что я говорю правду.
— Будешь, — тише сказал я. — И я это буду видеть. Каждый день. В каждой твоей улыбке, которой нет. В каждом поцелуе, который будет расчётливым. В каждой ночи, когда ты будешь лежать с закрытыми глазами и думать… о нём.
Она не стала отрицать. Просто разрыдалась. Навзрыд, по-детски, с соплями.
— Что же нам теперь делать? — выдохнула она сквозь слёзы.
Я отвернулся, глядя в чёрный квадрат окна. В нём отражалась наша сломанная кухня и её сгорбленная спина.
— Не знаю, — честно сказал я. — Я не знаю, Ира.
Потом наступили странные, выморочные часы. Я, как робот, пошёл в спальню и начал складывать вещи в спортивную сумку. Не чемодан. Сумку. Почему-то это было важно. Не для долгой жизни, а чтобы просто уйти. Сейчас.
Она стояла в дверях и смотрела.
— Ты куда?
— К брату.
— Надолго?
— Не знаю.
Она подошла и схватила меня за рукав. Сильно.
— Не уходи. Пожалуйста. Я всё исправлю. Забудем. Я забуду!
Я выдернул руку.
— Не забудешь. Никто не забывает лучший секс в своей жизни. Это как забыть, как дышать. Ты будешь стараться. А я буду видеть, как ты стараешься. И мы оба сойдём с ума.
— Значит, развод? — прошептала она. В этом слове был такой леденящий ужас, что мне стало её жаль. По-настоящему жаль.
— Я не знаю про развод, — устало сказал я, застёгивая сумку. — Я знаю, что сейчас я не могу на тебя смотреть. Потому что я вижу не тебя. Я вижу его. И вижу себя… Недостаточного.
Я взял сумку и прошёл мимо. Она не стала удерживать. В прихожей я наступил на что-то мягкое. Это был её второй чёрный туфель на шпильке. Он валялся на боку, будто убитый. Я отшвырнул его ногой в сторону.
Вышел на лестничную площадку. Дверь закрылась с мягким щелчком замка. Не хлопнула. Заперлась.
Я спустился на первый этаж, сел на холодную батарею у лифта и закурил. В кармане нашлась одна мятая сигарета, которую я не курю уже год. Затяжка обожгла горло. Хорошая боль. Настоящая.
Из сумки торчал край моего старого свитера. Я вспомнил, как она смеялась над ним: «Выбрось уже эту ромбированную гадость!» А я не выбросил. Потому что в нём было тепло и привычно. Как и в нашем браке, да?
Вот и результат. Она пошла искать «не гадость». И нашла.
Что будет дальше — хз. Честно. Мозг отказывается думать дальше, чем на пять минут. Сейчас я поеду к брату. Он спросит: «Чё случилось?» А я что скажу? «Да так, жена сходила к бывшему, выяснилось, что он круче в постели. Сижу, переживаю». Он или рассмеётся, или даст в глаз. Оба варианта справедливы.
А может, ничего не скажу. Просто приду, развалюсь на его диване и буду смотреть в потолок. Как сейчас.
Главное, что я понял, сидя на этой *****ой батарее. Не измена сама по себе убивает. Убивает отчёт, который следует за ней. Оценка. Вердикт. Когда из «я ошиблась» получается «я нашла нечто лучшее».
И с этим жить нельзя. Или можно, но тогда нужно перестать быть собой. Стать циником, который всё понимает и всё прощает. Или подкаблучником, который делает вид, что не заметил. А я, видимо, не дозрел. Банальный, чёрт возьми, мужик с уязвлённым самолюбием. Сейчас ненавижу и её, и его, и себя больше всего.
Сигарета догорела. Окурок полетел в урну. Мимо.
Пошёл на улицу ловить такси. Дождь начинался. Мелкий, противный.
Всё. Картина маслом. Идиот с сумкой под дождём. Без зонта. Конец любви. Банально до тошноты.
А у вас было такое? Необязательно с изменой. Когда услышанная правда оказалась страшнее самого поступка? Когда слова, сказанные «для ясности», превратились в стену? Как выжили? Или не выжили? Расскажите, если не трудно.