Знаете, я до сих пор не могу спокойно слышать звон колокольчика над дверью в кофейнях. Резкий, металлический «дзинь». У нас в «Ромашке» он был именно такой. Когда я зашел тогда, он прозвенел как сигнал тревоги. Но все по порядку. Или нет. Наверное, как в жизни — кусками.
Мы с детьми недавно ели пиццу, и сын, ковыряя пальцем корж, спросил: «Пап, а мама нас тогда обманывала, потому что мы плохо себя вели?»
Я подавился.
«Нет, — сказал я. — Ты и Лиза всегда были хорошими. Это взрослые иногда путаются в своих правилах».
А началось все с чужого телефона. Вернее, с безликой цифры на экране моего.
Текст №1: Фотография. Анна за столиком. Губы прижаты к губам какого-то парня в синей толстовке. На столе — два эспрессо и один кусок чизкейка с единственной вилкой. Зачем ты всегда заказываешь чизкейк, если ты его не ешь? — пронеслось у меня в голове абсурдная мысль.
Текст №2: «Встречаются каждый вторник. 3 месяца. Кафе «Ромашка». Он тренер, Игорь. Думал, должен знать».
Руки вспотели. В ушах зазвенело. Я посмотрел на время: 18:35. Анна должна была быть на курсах. «Для карьеры, Ден, без английского сейчас никуда». Я помню, я тогда даже гордился ее старанием.
«Пап, ты чего?» — это сын Максим тыкал мне в бок, прося помочь с задачей по геометрии. Я смотрел на треугольник на его листочке, а видел этот треугольник в кафе: она, он и я — где-то сбоку, за кадром.
«Сын, — говорю, — экстренная работа. Срочно.»
Вышел на балкон. Позвонил на номер. Выключен. Закурил — бросил месяц назад, но в кармане старой куртки еще лежала помятая пачка. Голова работала идиотски: «Надо завезти машину на ТО в четверг… Почему именно синее платье?.. Чизкейк…»
Я сел в машину и поехал. Без плана. Просто ехал. По дороге мелькнула вывеска «Ромашка». Я проехал мимо, сделал круг, припарковался в полутора кварталах. Шел пешком. Ноги были ватными.
Заглянул в окно. Они были там. Сидели в углу. Она что-то рассказывала, оживленно жестикулируя. Он смотрел на нее, подперев голову рукой, и улыбался. У него были эти дурацкие кроссовки с ярко-желтой шнуровкой. Дешевые, кричащие. Я их запомнил навсегда.
«Дзинь». Я вошел. Подошел. Они не заметили.
«Методику неправильных глаголов через поцелуи еще не одобрили в твоей языковой школе?» — сказал я ровным, чужим голосом.
Она вздрогнула так, что чуть не опрокинула его эспрессо. Весь цвет сбежал с ее лица, остались только огромные испуганные глаза.
«Денис… Я… это не то, что ты думаешь.»
«А что я думаю, Ань? Думаю, что вторник, 18:30, кафе «Ромашка». Ты в синем платье. Рядом — незнакомый мужик в толстовке и с одним чизкейком на двоих. И твои губы только что были на его губах. Я что-то упустил?»
Молчание. Игорь (я уже знал, что это Игорь) медленно встал.
«Игорь, — отрекомендовался он, протягивая руку. Я не подал свою. Он убрал ее в карман.»
«Удобно, — продолжал я, обращаясь к Анне. — Ты ему про детей рассказывала? Про то, что Максим за контрольную по геометрии пятерку получил? Что Лиза стих выучила? Или это уже не входит в программу вторничных «занятий»?»
«Денис, не надо здесь…» — начала она, голос дрожал.
«А где надо? Дома? Пока дети спят? Или через три месяца, когда вы с Игореем решите, что пора?»
«Послушайте…» — попытался вступить Игорь.
«Я не вас слушаю. Я с женой разговариваю. Анна, ответь на вопрос. Ты мне сейчас в глаза посмотри и ответь. Это что?»
Она смотрела в стол. Потом на него. Потом снова в стол. Ее пальцы теребили салфетку, рвали ее на мелкие клочки.
«Это… это просто. Мне не хватало…»
«Чего? Конкретно.»
«Внимания. Легкости. Ты всегда уставший, о работе, о кредите, об уроках…»
«А он что? Не устает? У него нет кредита?» — я кивнул на Игоря.
«Я… я не лезу в личное,» — пробормотал Игорь.
«В чужую семью — не лезете? Остроумно.»
«Мы просто общаемся!» — выдохнула Анна, и в ее голосе прорвалась злость. «Мне с ним хорошо! Он меня слушает! Он не говорит про счета и оценки!»
«И что, Игорь? — перевел я взгляд на него. — Вы её слушаете про наши счета и оценки? Или темами помимо чизкейка не загружаете?»
Он покраснел. Видно было, что он хочет провалиться. «Нет… То есть… Мы говорим о разном.»
«О разном. Понятно. А о будущем говорили? Ну, там, совместном? Или формат «вторничных посиделок» вас обоих устраивает на постоянной основе?»
Анна вдруг подняла на меня взгляд. В нем было что-то новое, холодное. «А тебя что, наш формат не устраивает? Ты же дома. Ты — стабильность. Он… он просто возможность выдохнуть.»
Вот оно. Прозвучало. Я — стабильность, как диван. Он — возможность выдохнуть. Как окно.
«Слышишь? — сказал я Игорю. — Ты — глоток свежего воздуха. Не муж, не отец. Воздух. Наслаждаешься ролью?»
«Я не хотел никаких проблем,» — тихо сказал Игорь, и было видно, что он уже мысленно собрал вещи и ищет выход.
«Проблемы, друг мой, начинаются не когда хотят, а когда их создают. Три месяца — это не случайность. Это конвейер.»
Я отодвинул стул. Смотрел на них: на нее, сжатую в комок обиды и страха, и на него, растерянного мальчика в кричащих кроссовках.
«Знаешь что, Ань? Дыши дальше. Полной грудью. А я поеду домой. К стабильности. И к детям, которые, кстати, спрашивают, когда мама с «курсов» вернется. Интересно, что им сказать? Что мама увлекается… кардио-дыхательной гимнастикой?»
Я развернулся и пошел к выходу. «Дзинь» — прозвенел тот самый колокольчик.
«Денис!» — крикнула она мне в спину. Я не обернулся.
В машине я долго сидел, не заводя мотор. В кармане опять нащупал ту пачку. Не закурил. Позвонил няне: «Мария Ивановна, останьтесь, пожалуйста, еще на пару часов, у меня аврал». Голос не дрогнул. Я сам себе удивился.
Дома было тихо. Дети уже спали. Я зашел к Максиму, поправил одеяло. Он во сне что-то пробормотал про треугольники. Зашел к Лизе — она обняла плюшевого зайца. Я сел на кухне в темноте и ждал. Не знаю чего. Может, её. Может, объяснений. Может, чтобы этот день оказался сном.
Она пришла под утро. Я слышал, как осторожно открывается дверь, как снимаются туфли.
«Дети спят?» — ее голос из прихожей был хриплым.
«Да. А у твоего… Игоря дети есть?» — спросил я из кухни.
Она вошла, прислонилась к косяку. Выглядела разбитой.
«Зачем ты так?»
«А как? Цветы тебе принести? «Добро пожаловать домой, дорогая, с дыхательных практик?»»
«Я рассталась с ним.»
«Прямо там, после моего ухода? Благородно. А что он?»
«Денис, не надо цинизма. Я совершила ошибку. Огромную. Я осознала.»
«Ошибка — это когда опечатка в смс. Ты три месяца строила параллельную жизнь. Это не ошибка. Это проект. Успешный, пока его не саботировали.»
Она заплакала. Тихими, бессильными слезами. Раньше бы, я бы подошел, обнял. Теперь — нет. Что-то внутри отключилось. Отключилось в тот момент, когда она сказала про «возможность выдохнуть».
«Я все сделаю. Я буду… лучше. Интересней. Мы можем сходить к психологу…»
«Аня, — я прервал ее. — Ты сейчас говоришь от страха. От страха потерять привычный диван, холодильник, расписание. Не меня. Ты боишься хаоса. А не тоскуешь по мне. И мне от этого… горько и очень понятно.»
Молчание. Она понимала, что я прав.
«А дети?» — последний ее аргумент.
«Детям я скажу, что мама и папа будут жить отдельно, потому что так будет лучше для всех. И буду повторять это, пока они не поверят. А твои отношения с ними… это уже твоя работа и их выбор.»
Развод был уродливым и тихим. Не было дележа телевизора. Было дележ воспоминаний: «Это фото в Сочи — мое, я его в рамку поставлю». «Нет, мое, я там впервые на параплане летала».
Через полгода я узнал от общих знакомых, что Игорь, парень с желтыми шнурками, уже давно встречается с девушкой из своего фитнес-бара. Анна вышла замуж. Быстро. За «настоящего мужчину» Андрея. Их брак продержался меньше нашего.
Самое яркое воспоминание тех дней — не сцены, не слова. Мы с детьми через месяц после её отъезда поехали в зоопарк. Лиза тащила меня к вольеру с сурикатами. Вдруг остановилась и сказала: «Пап, а знаешь, мама когда врала, что на курсах, у нее правый глаз дергался. Тик-тик. Я видела». Вот так. Десятилетняя девочка заметила то, что я, взрослый дурак, отказывался видеть.
Я встретил Ирину, когда совсем не искал. На дне рождения у коллеги. Мы стояли на балконе, кутаясь от ветра, и она, глядя на чай в своем стакане, сказала: «Знаете, а я сегодня чуть не опоздала. Сын портфель забыл, пришлось возвращаться. Иногда кажется, что жизнь — это сплошное возвращение за забытыми вещами». И мы разговорились. Не о прошлом. О забытых зонтах, о пустых холодильниках по утрам, о том, как тяжело выбирать мультик, который понравится и ей, и ему, и моим детям.
С ней не было «возможности выдохнуть». С ней было просто дышать. Ровно. Без колокольчиков «Ромашки».
Анна звонила недавно. Говорила: «Я поняла, что потеряла». Голос был искренним, наверное. Я ответил: «Знаешь, а у Макса сейчас как раз сложная тема по геометрии — объемные фигуры. И у Лизы первая влюбленность. Вот что ты потеряла. Точки на графике их жизни. А меня… ты сделала свой выбор давно.»
Она заплакала. Я положил трубку.
Теперь я слышу этот «дзинь» и сразу вспоминаю не её, а кусок чизкейка с одной вилкой и жёлтые шнурки. Символы чего-то дешёвого, временного и кричаще-неуместного. И как сын спросил про плохое поведение. И как дочка заметила подёргивающийся глаз.
Всё разворачивается не так, как в кино. Сначала грохот, потом тишина. А потом — тиканье глазного нерва у того, кто солгал, и зоркость того, кто молчал и видел.
---
А у вас был в жизни момент, после которого какой-то обычный звук — звонок, скрип двери, щелчок зажигалки — навсегда стал звуком из «другой», прошлой жизни? Что это был за звук?