Тишина в квартире после её ухода – она густая и звонкая одновременно. Не просто отсутствие звуков. Это отдельная материя. В ней слышно, как шуршит пыль в углу, как где-то капает кран, который я обещал починить сто лет назад. И как стучит в висках одна и та же мысль: «Такого не бывает. Не бывает».
А оно вот бывает.
Начну не с начала, а с середины. С того момента, когда всё уже сломалось, но ещё держалось на честном слове. С кабинета врача.
Запах там был не просто «антисептика». Пахло дорогим кофе, химической лимонной отдушкой от пола и подспудной тревогой – её источали тщательно вымытые стены и слишком яркие плакаты о женском здоровье. Алексей Михайлович Крылов, 38 лет, успешный гинеколог, смотрел на меня не как врач на пациента. Он смотрел как пойманный волк, который ещё пытается прикинуться овчаркой.
— Чем могу помочь? — голос был ровным, профессиональным. Но пальцы постукивали по краю стеклянного стола. Быстро-быстро.
— Вы знаете Анастасию Зорину? — спросил я, не садясь.
Пауза. Слишком длинная для простого просмотра базы данных.
— Знаю. Она моя пациентка. А вы кто?
— Я — тот человек, которому она сказала, что беременна от него. Я — тот человек, у которого в медицинской карте чёрным по белому написано «азооспермия». Бесплодие. Полное. Десять лет. Вы, как специалист, наверное, знаете, что это значит?
Он побледнел. Не метафорически. Кожа на лице стала цвета плохой сметаны. Он потянулся к графину, налил воды, рука дрогнула.
— Бывают… редкие исключения… — начал он что-то бормотать.
— Перестаньте, — я перебил его тихо. Тише, чем говорил он. — Перестаньте нести эту ахинею. Мы оба знаем, чей это ребёнок. Мне нужно от вас только одно. Скажите, она хотела этого? Или это ваша «профессиональная оплошность»?
Он отпил воды, поставил стакан, оставил мокрое кольцо на идеальном столе.
— Это было взаимно. Мы не планировали…
— Вы — врач! — мой голос впервые сорвался, ударившись о стерильные стены. — Вы не «не планируете» ребёнка с замужней пациенткой! Вы или планируете, или предохраняетесь. Третьего не дано. Ответьте на вопрос.
Он закрыл глаза.
— Она говорила, что хочет ребёнка. Что муж… что вы… смирились. А она — нет.
Вот оно. Не «случайность». Не «ошибка». Осознанный выбор. Сначала выбор изменить. Потом выбор забеременеть. Потом выбор солгать мне в лицо, глядя в глаза, о «чуде».
Я развернулся и вышел. Не хлопнул дверью. Она закрылась с тихим шипящим звуком, как в хорошем лифте.
---
А теперь отмотаем назад. К тому самому «чуду».
Она пришла с работы раньше обычного. В глазах — тот самый неправильный блеск. Не от счастья. От адреналина. От страха, что сейчас произойдёт что-то важное.
— Вить, привет. Садись, — голос был неестественно высоким.
— Что случилось? — я спросил, ещё не снимая куртку. Чуял подвох.
— У нас… у нас будет ребёнок. Я беременна.
Звон в ушах. Будто кто-то ударил в колокол прямо у виска. Я сел. Сам не помню как.
— Что?
— Беременна! Шестая неделя! — она вытащила из сумки бумажку, тыкала в неё пальцем. — Смотри! ХГЧ! УЗИ! Всё! Это же… это невероятно!
Я взял листок. Буквы плясали. «Плодное яйцо… соответствует сроку…» Я смотрел на неё. На её сияющее, испуганное, счастливое лицо. И в голове, чётко, как объявление на вокзале, прозвучало: «Она врёт».
— Как? — снова спросил я. Только одно слово.
— Как-как! — она засмеялась, и смех был сдавленным, истеричным. — Любовь, наверное! Чудо! Ты же сам говорил, что врачи могут ошибаться!
Я десять лет носил в себе этот диагноз. Как носят шрам от старой войны. Не ошибка. Часть меня. И вот сейчас эта часть кричала на всю внутреннюю площадь: «ТРЕВОГА. ЛОЖЬ. ПРЕДАЛА».
— Поздравляю, — сказал я и почувствовал, как мои губы растягиваются в нечто, что должно было быть улыбкой. — Это… да. Неожиданно.
Она бросилась меня обнимать. Прижалась. Я чувствовал, как бьётся её сердце — часто-часто, как у птички в клетке. И обнимал её в ответ, глядя в стену над её плечом. На обоях была мелкая трещинка. Я никогда её раньше не замечал.
---
Следующие дни я жил в двух реальностях. В одной — я заботливый будущий отец, который слушает про токсикоз и смотрит каталоги колясок. В другой — я холодный сыщик, который собирает улики против своей жизни.
Детализация звонков стала не уликой, а приговором. Февраль. Моя командировка. Каждый день. Иногда в обеденный перерыв. Иногда поздно вечером. Номер Алексея Крылова. Длинные, долгие разговоры. Что они могли обсуждать столько времени? Симптомы? Или планы?
А потом я нашёл в её поиске историю браузера на ноутбуке. Непросмотренные вкладки. «Как сказать мужу о беременности, если были проблемы с зачатием». «Можно ли забеременеть при мужском бесплодии: реальные истории». И самое сочное: «Как понять, любишь ли ты человека, с которым изменила».
Вот это «любишь ли» стало последней каплей. Значит, были сомнения. Значит, был не просто секс «по пьяни» или «за компанию». Были чувства. Или их поиск.
---
Вечер перед разговором. Она готовила ту самую жареную картошку с грибами. Мой смертельный номер. Запах лука и масла, который всегда был символом дома, теперь вонзался в ноздри как шило.
— Вить, накрывай, — крикнула она с кухни.
Я молчал.
— Вить?
Я вышел на кухню. Стоял и смотрел, как она мешает сковороду. Спина напряжённая. Она чувствовала мой взгляд.
— Я был сегодня у Крылова, — сказал я. Просто констатация.
Сковорода звякнула о плиту. Она обернулась. Лицо — маска.
— За… зачем?
— Поговорить. Об отцовстве. Ты знаешь, он подтвердил. Всё. Оказалось, никакого чуда нет. Есть просто беременность от другого мужчины. Твоего врача.
Она медленно опустилась на табурет, как будто у неё подкосились ноги. Ни слёз. Ни криков. Тишина.
— Витя… — прошептала она.
— Не надо, — я перебил. — Не надо «Витя». Не надо «прости». Скажи мне вот что. Правда. Ты хоть когда-нибудь собиралась мне сказать? Или я должен был до пенсии считать, что мне повезло, что я «чудотворец»?
Она смотрела в пол. Казалось, сейчас распадётся на части.
— Я не знала, как… — голос был пустым.
— «Не знала» — это не ответ! — я не кричал. Я шипел. — Ты полгода ему звонила. Полгода! Ты пошла к нему, зная, что он тебе нравится. Ты забеременела, зная, что это не моё. И ты принесла эту… эту бумажку, смотря мне в глаза, и сказала про чудо! Как? Как ты это сделала?
Тут её прорвало. Не слёзы раскаяния. Слёзы злости. Отчаяния.
— А что я должна была делать?! — она выкрикнула, вскочила. — Молчать? Смириться, как ты? У нас нет детей, Витя! НЕТ! И не будет! А мне тридцать пять! Я слышу, как тикают эти дурацкие часики каждый день! Ты их не слышишь! Ты смирился! А я — нет! Я хотела ребёнка! Хоть от кого!
— От кого угодно, только не от меня? — уточнил я.
— Это не про тебя! — заломила руки.
— Это ВСЁ про меня! — наконец сорвался и я. — Ты могла придти и сказать: «Витя, я хочу ребёнка, давай поищем донора. Давай усыновим». Ты знаешь, что я бы согласился! Но ты выбрала путь лжи. Самый грязный путь. Сначала изменила. Потом соврала. А теперь ещё и ребёнка в эту ложь вплела. Ты не хотела ребёнка, Настя. Ты хотела спектакль. А я в нём должен был играть счастливого дурака.
Она снова села, опустила голову на стол. Плечи тряслись.
— Я не хотела тебя терять… — сквозь рыдания.
— Ты уже потеряла. В тот самый первый раз, когда после приёма у него осталась «поговорить». Собирай вещи. Сегодня. Сейчас.
Сцена со сбором чемодана — она была сюрреалистичной и пошлой одновременно. Как в дешёвой мелодраме. Звон вешалок, шуршание пакетов. Она ходила по квартире, как сомнамбула, брала какие-то свои вещи, клала их, потом доставала. Я стоял у окна и смотрел, как на улице зажигаются фонари. Чужую жизнь включали.
У порога она остановилась. Чемодан с колесиком глупо упирался в косяк.
— А если… если я всё исправлю? — голос был детским, потерянным.
— Нельзя исправить то, что сломано вдребезги. Можно только вымести осколки и начать заново. Но в другой комнате.
Она ушла. Я не смотрел ей вслед. Я слушал, как затихает звук шагов в подъезде. Потом — хлопок входной двери внизу. И всё. Тишина.
---
Теперь я снова в этой тишине. Она другая. После правды, даже самой горькой, дышать почему-то легче. Не веселее. Не лучше. Но — честно.
Они поженились, Крылов и она. Он, говорят, бросил свою семью ради этой новой, «честной» любви. Ирония в том, что построена она на таком фундаменте лжи, что мне их почти жаль. Почти. Родился мальчик. Иногда я думаю: а что, если бы я смог? Смог бы простить, заткнуть уши на этот внутренний вой, играть роль? Наверное, нет. Потому что каждый раз, глядя на этого ребёнка, я видел бы не сына. А живое, дышащее доказательство того, как легко меня предали те, кому я верил больше всего.
Иногда эта пустота в квартире начинает давить. Тогда я включаю тот самый старый чайник, который шумит, как паровоз, и делаю себе кофе. Пью его, глядя на ту самую трещинку на обоях. Она стала моей линией разлома. Между «до» и «после». Между жизнью в сказке и жизнью в реальности. Я выбрал реальность. Даже если в ней нет чудес.
А вы что думаете? Вот представьте себя на этом месте — в момент, когда вам говорят «это чудо», а внутри всё кричит «ложь». В какой момент вы бы остановили этот кошмар? Когда увидели анализ? Получили детализацию звонков? Или попытались бы спасти всё, закрыв глаза, лишь бы не остаться одному в этой звенящей тишине?
Если такие истории без прикрас и готовых ответов заставляют вас что-то перебирать в себе — поставьте, пожалуйста, лайк и подпишитесь на канал. Здесь мы говорим правду, даже когда она неудобная.