Я стояла у окна и смотрела, как дождь размывает стекло. Пальцы сжимали подоконник до боли. За спиной пахло мятным чаем и чем-то ещё — духами свекрови, сладкими, приторными.
— Лена, милая, я принесла тебе чай.
Её голос. Мягкий, обволакивающий. Тот самый, которым она три года успокаивала меня. Гладила по голове, когда я плакала из-за Кириллиных задержек на работе. Шептала, что всё наладится, просто нужно потерпеть.
Терпеть.
Я обернулась. Тамара Ивановна стояла в дверях с подносом, на лице — привычная маска заботы. Я раньше принимала её за любовь.
— Спасибо. Поставьте на стол.
Голос прозвучал ровно. Странно ровно для женщины, чья жизнь разлетелась вдребезги два дня назад.
Она вошла. Фарфор звякнул о дерево. Села напротив, сложила руки на коленях. Я знала этот жест — она готовилась говорить.
— Лена, я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Но подумай о Кирилле. Он же не со зла.
Не со зла.
Смех вырвался сам собой — резкий, как стекло по стеклу.
— Тамара Ивановна, вы хотите сказать, что он случайно три года спал с другой женщиной?
Она поджала накрашенные губы. Тени под глазами — давно заметила? — выдавали её возраст.
— Это Настя виновата. Соблазнила. Мужчины слабые, Леночка. Они не могут устоять.
Леночка. Раньше это слово согревало. Сейчас жгло, как кислота.
— А вы знали?
Тишина растянулась. Где-то капала вода — кран на кухне, который Кирилл обещал починить полгода назад.
— Я... подозревала.
— Когда?
— Лена, какая разница...
— Когда?!
Крик ударил в стены и вернулся эхом. Я никогда не кричала в этом доме. Была тихой, послушной, идеальной.
— Год назад. Может, чуть больше.
Год.
Воздух застрял в груди. Год она смотрела мне в глаза за воскресными обедами. Хвалила мои пироги. Просила посидеть с Димой, пока они с Кириллом ходят «по делам». А сама знала, что мой муж возвращается домой с запахом чужих духов.
— Почему не сказали?
— Я думала, лучше не разрушать семью. Ради внука. Ребёнку нужен отец.
Ради Димы. Моего пятилетнего солнышка, который засыпал, обнимая фотографию папы. Который не знал, что папа в это время целует другую, держит за руку, шепчет те же слова.
— Вы покрывали его.
Не вопрос. Констатация.
— Я защищала семью!
Тамара Ивановна вскочила. Румянец проступил пятнами на щеках.
— Ты думаешь, мне легко? Видеть, как мой сын разрывается между двумя женщинами?
Я засмеялась. Смех шёл откуда-то из живота, горький, неостановимый.
— Бедный Кирилл. Две женщины любят его. Какая же драма.
— Не смей так говорить о моём сыне!
— А мой муж где? Тот, который стоял в загсе и клялся?
Дверь распахнулась. Кирилл влетел в комнату — волосы растрёпаны, рубашка мятая, глаза красные. За ним протиснулся его отец. Виктор Петрович, вечно молчаливый мужчина с газетой.
— Что происходит?
Кирилл метался взглядом между мной и матерью.
— Твоя жена истерит, — бросила Тамара Ивановна.
— Твоя мать год покрывала твою любовницу, — сказала я.
Повисла тишина. Такая плотная, что можно было потрогать.
Кирилл побледнел. Уставился на мать.
— Мам?
— Я хотела помочь. Думала, ты одумаешься. Бросишь эту...
— Ты знала?!
В его голосе — недоумение. Искреннее. Он правда удивился.
— Все знали.
Виктор Петрович произнёс это тихо, но слова прогремели, как выстрелы.
Мы обернулись. Он стоял в дверях, опираясь на косяк. Лицо серое, будто вытертая тряпка.
— Что? — прошептала я.
— Я тоже знал. Месяца четыре, как догадался.
Пол качнулся. Я схватилась за спинку стула, костяшки побелели.
— Почему молчали?
— Потому что в этой семье всегда прикрывали грехи. Всегда.
Он говорил медленно, отчеканивая слова.
— Когда Тома изменяла мне двадцать лет назад, её мать знала. Покрывала. Твердила, что скандал хуже греха. Что семью нужно беречь любой ценой.
Тамара Ивановна ахнула, схватилась за грудь.
— Витя, что ты несёшь?!
— Правду. Которую мы закапывали тридцать лет.
Он посмотрел на меня. В выцветших глазах плескалась жалость.
— Лена, уходи. Сейчас. Пока не превратилась в одну из нас. Пока не научилась врать и молчать.
Я смотрела на них всех троих. На семью, которую семь лет считала своей.
Кирилл осел на диван, уткнулся лицом в ладони. Плечи тряслись. Тамара Ивановна всхлипывала в кружевной платок. Виктор Петрович застыл истуканом.
И я вдруг поняла.
Это не семья. Это круговая порука. Молчаливый сговор — скрывать, терпеть, прощать. Раз за разом. Год за годом. Из поколения в поколение.
Семь лет я жила рядом с ними. Стирала, готовила, улыбалась в объективы на семейных праздниках. Родила Диму. И всё это время оставалась чужой, потому что не знала правил.
А правило было простое: делай что хочешь, только не выноси сор.
Я развернулась к двери. Пальцы сами потянулись к обручальному кольцу. Сняла его. Положила на стол рядом с недопитым чаем.
— Тамара Ивановна.
Она подняла заплаканное лицо, тушь размазалась чёрными подтёками.
— Вы говорили, что я вам как дочь. Что любите меня.
— Это правда, Леночка, я...
— Нет. Правда в том, что вы год смотрели, как я жду Кирилла по вечерам. Как верю каждому его слову. Как готовлю ужин и ставлю свечи, думая, что он задержался на работе. И вы молчали.
Я повернулась к Кириллу. Он смотрел на меня снизу вверх. В глазах плескалась надежда — наивная, глупая.
— Она покрывала твои измены. Значит, вы оба этого достойны. Наслаждайтесь обществом друг друга.
Я вышла. Закрыла дверь тихо, без хлопка. Просто нажала на ручку и шагнула в прихожую.
Чемодан стоял у стены — собрала его ночью, когда все спали. Документы, детские вещи, несколько фотографий. Фотоальбом оставила — пусть хранят свою красивую ложь.
Телефон завибрировал. Кирилл: «Лена, подожди. Мы всё обсудим. Я всё объясню».
Я заблокировала экран.
Объяснять было нечего.
Дима ждал у подъезда. Сестра забрала его час назад. Он сидел на мокрой скамейке, прижимая к груди рюкзак с машинками.
— Мам, мы правда уезжаем?
— Да, солнце.
— Навсегда?
Я присела перед ним. Его глаза — мои глаза — смотрели серьёзно, по-взрослому.
— Мы будем жить в другом месте. Папу и бабушку увидим, когда захотим. Но наш дом теперь будет другой.
Он кивнул. Не заплакал. Взял меня за руку, и его маленькие пальцы крепко сжали мои.
Мы шли по мокрому асфальту. Дождь кончился, солнце пробивалось сквозь тучи. Лужи отражали небо, превращаясь в осколки света.
Я обернулась. Окна на четвёртом этаже светились жёлтым. Там осталась моя старая жизнь — семь лет надежд, компромиссов, закрытых глаз на «мелочи».
Впереди была пустота. Неизвестность.
Но впервые за годы я могла дышать полной грудью.
— Мам, а где мы будем жить? — спросил Дима.
— У тёти Оли пока. Потом найдём своё.
— Своё — это хорошо?
Я улыбнулась. Улыбка вышла кривой, но настоящей.
— Да, солнышко. Своё — это лучшее, что может быть.
Такси остановилось через пять минут. Водитель что-то напевал себе под нос, но я не вслушивалась. Смотрела в окно на уплывающие дома, деревья, людей.
Где-то там, в той квартире, Тамара Ивановна уже строила новый план. Как вернуть блудную невестку. Как всё уладить. Как сделать вид, что трещина не разрослась до пропасти.
Но я не вернусь.
Потому что не хочу, чтобы Дима вырос в семье, где ложь — норма. Где предательство прощают ради видимости благополучия. Где женщина должна терпеть, молчать, закрывать глаза.
Я хочу, чтобы он стал другим.
Честным. Смелым. Таким, кто не прячется за материнской юбкой. Кто не обманывает человека, который ему доверяет.
Такси притормозило у знакомого подъезда. Оля выбежала навстречу, обняла крепко, не задавая вопросов. Пахло её духами — лёгкими, цветочными. Не приторными.
— Всё будет хорошо, — прошептала она в макушку.
И я впервые за два дня поверила в это.
Потому что теперь выбор был за мной.
Так же рекомендую к прочтению 💕:
семья, свекровь, муж, измена, предательство, отношения, развод, новая жизнь, материнство, женская сила, правда, самоуважение