В квартире пахло валерьянкой, старыми книгами и той особой, пыльной тишиной, которая наступает только после похорон. Казалось, даже старинные напольные часы в коридоре тикали теперь вполголоса. Вера сидела на кухне, тупо глядя в чашку с остывшим чаем. Ей не хотелось ни пить, ни есть, ни двигаться.
Последние три дня слились в один бесконечный, серый ком. Морг, гроб «с рюшечками», поминки. Вера делала всё это механически. Она не плакала. Слёзы высохли еще года два назад, когда тетя Полина впервые перестала узнавать её.
Звонок в дверь разрезал тишину, как нож консервную банку.
На пороге стояла Лариса. Родная сестра. За её спиной переминался с ноги на ногу племянник Антон.
— Ну, ты чего так долго не открываешь? — Лариса шагнула в прихожую, сразу заполняя собой всё пространство.
Они прошли на кухню. Лариса по-хозяйски поправила скатерть.
— Устала? — спросила она. — Понимаю. Но ты молодец. Тетя Полина была бы довольна. Царствие ей небесное, отмучилась старушка.
Вера промолчала. «Отмучилась». Легко говорить это слово, когда ты заезжала раз в полгода на полчаса с коробкой конфет.
— Слушай, Вер, — Лариса подалась вперед. — Мы чего вернулись-то. Надо бы обсудить. Дело житейское.
— Что обсудить?
— Ну как что? Квартиру. Наследство. Мы с тобой — племянницы, единственные наследницы. Значит, надо вступать в права. Мы продадим, поделим по-честному. Пополам.
Вера медленно взяла чашку.
— А что тут обсуждать?
— В смысле?
— Заявления подавать не надо.
— Это еще почему? Ты что, хочешь отказаться? Тебе деньги не нужны, что ли? У тебя сапоги вон, третий сезон ношеные.
— Мне нужны деньги, — согласилась Вера. — Но делить нам нечего. Квартира моя.
— В каком смысле — твоя? — Лариса нервно хохотнула.
— Не купила. Тетя Полина оформила на меня завещание. Три года назад. Когда еще была в ясном уме.
В кухне повисла тишина, натянутая, звенящая, как струна перед разрывом.
— И ты молчала?! — взвизгнула сестра. — Ну ты и змея, Вера! Обработала старуху! Конечно, ты же тут с ней безвылазно сидела, в уши дула!
— Я не дула в уши. Я просто жила здесь. И ухаживала за ней.
— Ухаживала она! Да это твой долг был! Ты младшая! И у тебя ни мужа, ни детей. А у меня семья. Мы родная кровь!
— Родная кровь, — эхом повторила Вера. — Где была эта родная кровь, когда у тети Полины случился первый инсульт? А когда она сломала шейку бедра? Ты приехала через неделю, привезла апельсины и уехала через двадцать минут. А я осталась.
— Не надо давить на жалость! — перебила сестра. — Ты жила здесь бесплатно! Это была твоя плата за уход. Баш на баш. А квартира — это семейное имущество.
— Бесплатно? — Вера горько усмехнулась. — Лариса, я продала свою «однушку», чтобы оплатить тете операцию. Ты забыла? Я вложила в эту квартиру и в тетю Полину всё, что у меня было. И деньги, и здоровье, и пять лет жизни.
— Ну, это твой выбор! Совесть у тебя есть? У Антона свадьба на носу. Ему ипотеку брать. А ты одна, тебе зачем столько метров?
— У Антона есть родители. Пусть они помогают.
— Ты как со мной разговариваешь? — Лариса резко встала. — Завещание можно оспорить. Мы докажем, что она была не в себе. Суды затаскают тебя. Предлагаю по-хорошему. Продаем, делим пополам. И расходимся миром.
Вера посмотрела на сестру. В её глазах не было ни капли горя. Только холодный расчет. Вера медленно встала. В ней вдруг проснулась та самая железная жила.
— Оспорить? Попробуй. У меня есть справки от психиатра на момент подписания завещания. Тетя Полина знала тебя, Лариса. У меня есть все чеки, все записи врачей. Судись. Но ты не получишь ни копейки.
— Жадная тварь! — Лариса задыхалась от возмущения. — Сгниешь тут в одиночестве!
— Я и так была одна последние пять лет, — спокойно ответила Вера. — Вы меня давно вычеркнули. Вспомнили, только когда запахло деньгами.
Лариса схватила сумку.
— Пошли, Антон! Но ты запомни, Вера. Эти деньги тебе поперёк горла встанут. Счастья на чужой беде не построишь.
— На чьей беде? На твоей, Лариса? Твоя беда в том, что тебе не досталось халявы. А счастье — это когда ты никому ничего не должен. И когда у тебя есть крыша над головой, которую у тебя никто не отнимет.
Хлопнула входная дверь. Наступила тишина. Вера выдохнула.
Она налила себе вина в чашку, где был чай. Сделала глоток.
Телефон пискнул. Сообщение от Ларисы: «Совести у тебя нет».
Вера усмехнулась и нажала «Заблокировать».
Вместо вины была злость. И гордость. Она отстояла себя. Впервые в жизни она не прогнулась ради «мира в семье», который все равно был иллюзией.
Она прошла в комнату тети Полины. На комоде стояла фотография.
— Спасибо, тетя Поль, — сказала она. — Спасибо, что хоть под конец ты подумала обо мне.
Вера вспомнила слова тети: «Я знаю Ларку. Она прилетит коршуном. Не отдавай ей ничего, Верка. Ты добрая слишком. Дура. Но добрая. А доброта нынче дорого стоит. Вот квартирой и расплачусь».
Вера распахнула окно. Холодный осенний ветер ворвался в комнату.
— Проветрить, — прошептала она. — Всё проветрить.
Одиночество? Лариса пугала её одиночеством.
Вера прислушалась к тишине квартиры. Никто не стонет. Никто не требует. Никто не упрекает.
Это было не одиночество. Это была свобода. И цена за неё была уплачена сполна.
Она вернулась на кухню. В темноте огонек холодильника светился уютным зеленым глазом.
— Моё, — твердо сказала Вера в темноту. — И точка.