Забудьте на минуту о белом коне, треуголке и руке, заложенной за борт сюртука. Выкиньте из головы парадные портреты Жака-Луи Давида, где император выглядит как античный бог, спустившийся на землю, чтобы навести порядок в артиллерии. Всё это — пропаганда, великолепная, дорогая, но всё же мишура. Я занимаюсь историей полжизни, перелопатил горы мемуаров, от которых чихать хочется пылью веков, и скажу вам прямо: величие Наполеона не в том, что он был бронзовым истуканом, а в том, что он был, черт возьми, человеком. Нервным, суеверным, иногда нелепым и глубоко закомплексованным корсиканцем, который перевернул Европу вверх дном. И если вы хотите понять, кто на самом деле стоял у руля Франции, нужно смотреть не на битву под Аустерлицем, а на то, что происходило за закрытыми дверями Тюильри или в темных аллеях Парижа.
Представьте себе картину: ночь, Париж начала XIX века, грязные мостовые, запах нечистот и дыма. Из боковых ворот дворца выходит неприметная фигура. На нем нет мундира полковника гвардии, нет орденов. Обычный серый сюртук, круглая шляпа, надвинутая на лоб. Это — повелитель Европы. Человек, одного слова которого достаточно, чтобы стереть с карты какое-нибудь немецкое княжество, шляется по улицам, как простой буржуа. Зачем? Адреналин? Нет. Ему нужна была правда.
Наполеон знал цену своим министрам и газетам — он сам их цензурировал, поэтому верил им не больше, чем я верю современным заголовкам. Ему нужно было знать, чем дышит этот чертов город. Он подходил к лавочникам, к зевакам, вступал в разговоры в тавернах, спрашивая: «А что вы думаете об Императоре? Говорят, он собирается в новый поход?». И люди, не узнавая в этом сутулом прохожем своего кумира (или тирана), выкладывали всё начистоту. Иногда это была лесть, иногда — проклятия. Я часто думаю о том, какое нужно иметь самообладание, чтобы слышать, как тебя поливают грязью в лицо, и просто кивать, запоминая, чтобы потом устроить разнос шефу полиции Фуше за то, что тот упустил народные настроения. Это был его личный социологический опрос, опасный и честный.
Ирония судьбы в том, что этот «французский» император до десяти лет и слова не мог связать по-французски. Да, Наполеоне Буонапарте — именно так, на итальянский манер — родился на Корсике, в семье, где Франция считалась оккупантом. Когда его отправили учиться на континент, в Бриенн, он был чужаком. Маленький, злобный, говорящий с чудовищным акцентом, который, кстати, так никуда и не делся. Вы представляете это? Человек, который диктует законы Французской академии, до конца жизни говорил с грубым корсиканским выговором, проглатывая окончания. В салонах над этим посмеивались, но тихо, в кулак, потому что за громкий смех можно было отправиться в места не столь отдаленные. Этот комплекс провинциала, парвеню, который должен доказывать всем этим снобам, что он лучше их, гнал его вперед сильнее, чем любые политические амбиции.
А теперь давайте о творчестве.
Вы знали, что до того, как стать «пушечным богом», наш герой пробовал себя в литературе? В 1795 году, когда карьера казалась туманной, а денег в карманах было ровно на скудный обед, молодой офицер написал роман. Назвал его «Клиссон и Евгения». Сентиментальная, слезливая история любви, полная клише того времени. Я читал отрывки — это, скажем прямо, плохая литература. Слава богу, что он выбрал артиллерию, а не беллетристику, иначе история Франции была бы куда скучнее, а книжные лавки — полнее макулатуры. Но сам факт! За железной маской полководца скрывался графоман-романтик, мечтавший о славе Руссо.
Впрочем, если писать у него получалось средне, то с музыкой дела обстояли совсем катастрофически.
И это, пожалуй, одна из самых забавных черт его характера. Человек, который требовал идеальной гармонии на поле боя, где каждый батальон должен вступить в нужную секунду, в жизни был абсолютно лишен музыкального слуха. Но петь любил. Особенно когда нервничал или, наоборот, был в хорошем расположении духа. Представьте: идет совещание штаба, решается судьба кампании, маршалы склонились над картой, а император ходит взад-вперед и фальшиво, не попадая ни в одну ноту, мурлычет какой-нибудь мотивчик. Мемуаристы пишут, что это было невыносимо. Если Наполеон начинал петь — это был верный знак: он либо в ярости, либо перевозбужден. Голос у него был скрипучий, немузыкальный, но никто, разумеется, не смел сказать: «Сир, вы фальшивите». Все терпели.
Есть еще одна тема, которую историки любят обходить стороной или упоминать вскользь, считая её недостойной великого ума.
Суеверия. Бонапарт, дитя Просвещения, человек, который навел порядок в хаосе Революции, был суеверен, как корсиканская крестьянка. Он панически боялся пятниц и числа тринадцать. Если кампания начиналась в пятницу, он был мрачнее тучи. Он искал знаки повсюду: падающая звезда, разбитое зеркало, портрет, упавший со стены — всё это могло вогнать его в депрессию или заставить отменить приказ.
А история с кошками?
О, это отдельный анекдот, вокруг которого сломано немало копий. Говорят, у него была айлурофобия — паническая боязнь кошек. Представляете? Человек, который хладнокровно смотрел, как ядра разрывают людей на куски, мог покрыться холодным потом при виде пушистого зверька. Некоторые источники утверждают, что это миф, раздутый англичанами, чтобы выставить его трусом. Но дыма без огня не бывает. Возможно, это была не паника, а физическое отвращение, аллергия, неприязнь. Но согласитесь, образ завоевателя мира, который вздрагивает от «мяу», добавляет в его портрет живых красок.
Но закончить я хочу не котиками и не песенками.
Есть факт, от которого мороз по коже. Он показывает, насколько хрупкой была эта стальная воля в моменты краха. Мы привыкли видеть Наполеона борцом, который никогда не сдавался. Эльба, Сто дней, Ватерлоо — он всегда вставал. Но был момент, когда он сломался.
1814 год. Союзники входят в Париж. Маршалы предают его один за другим. Империя рушится, как карточный домик. Наполеон в Фонтенбло. Он понимает, что это конец. И вот тогда он достает маленький мешочек, который носил на шее много лет. Это был яд. Специальная смесь, приготовленная его личным врачом Кабанисом еще во время отступления из России, когда император чуть не попал в плен к казакам под Малоярославцем. Он носил смерть у самого сердца как последний аргумент в споре с судьбой.
В ночь с 12 на 13 апреля он принял яд. Он хотел уйти на своих условиях, как римлянин, не дожидаясь унижения от победителей. Но провидение, в которое он так верил, сыграло с ним злую шутку. Яд за два года выдохся. Вместо мгновенной смерти Наполеон получил несколько часов мучительной агонии, рвоты и судорог. Он выжил. Судьба буквально швырнула его обратно в жизнь, сказав: «Нет, друг, ты так просто не отделаешься. Ты выпьешь эту чашу до дна, на острове посреди океана». Утром он встал, бледный, разбитый, и подписал отречение. Попытка с#моубийства стала, пожалуй, его самым человечным поражением.
Вот таким он был. Не бронзовым, не мраморным. Он был человеком, который боялся пятниц, фальшиво пел, писал дурацкие романы, говорил с акцентом и в минуту отчаяния пытался покончить с собой, но даже это у него не вышло. Делает ли это его меньше? Нет. Наоборот. Это делает его историю настоящей. Потому что величие, выросшее из человеческих слабостей, впечатляет куда сильнее, чем выдуманная безупречность.
А как вы считаете, знание таких интимных и порой нелепых подробностей о великих людях — оно принижает их образ или, наоборот, помогает лучше понять историю? Напишите свое мнение в комментариях, очень интересно почитать.
---