Смотришь иногда на кадры кинохроники июня сорок первого, и мороз по коже. Нет, не от взрывов, не от горящих танков с красными звездами и не от перекошенных лиц беженцев. Это мы видели, к этому нас готовили с детства: «Вставай, страна огромная», Брестская крепость, подвиг, смерть, ярость. Но есть другие кадры. Те, которые в советское время старались задвинуть на самую дальнюю полку архива, чтобы они, не дай бог, не попались на глаза школьнику или студенту. На этих пленках — солнце, лето, нарядные женщины в белых платьях, смеющиеся дети. И цветы. Море цветов, которые бросают под гусеницы немецких танков.
Хлеб-соль на рушниках. Искренние улыбки. Не страх, не заискивание перед победителем, а самая настоящая, пугающая радость.
Как историк, просидевший полжизни в архивах, я привык смотреть фактам в лицо, какими бы уродливыми они ни были. Мы привыкли к нарративу о едином порыве, о том, как страна стеной встала против нашествия. Ленинград, Сталинград, Севастополь — это святое, это бесспорно. Но была и другая правда. Правда городов, где вермахт встречали не пулеметным огнем, а аплодисментами. И если мы хотим понять ту войну по-настоящему, без лубочного глянца, нам придется заглянуть в эту бездну и задать неудобный вопрос: почему? Почему в Каунасе, Львове и десятках других местечек люди видели в парнях с закатанными рукавами фельдграу не убийц, а спасителей?
Давайте начистоту. Это не была массовая галлюцинация. У этого безумия были вполне конкретные, земные и очень кровавые причины.
Возьмем Литву.
Советские учебники сухо сообщали: «Литва вошла в состав СССР в 1940 году». За этой канцелярской фразой скрывается тектонический разлом, переломавший хребты тысячам людей. Для местного населения это было не «воссоединение», а оккупация. Год советизации прошелся по Прибалтике катком. Ломали уклады, национализировали собственность, вывозили людей эшелонами. Литовцы, народ гордый и упрямый, мечтали о независимости, и коммунизм в их картину мира не вписывался совершенно.
К июню сорок первого Литва напоминала пороховую бочку, под которой чекисты неосмотрительно развели костер. Подполье там работало бешено. Националистические организации создавались не по указке из Берлина — хотя немцы, конечно, подливали масла в огонь, обещая свободу и протекторат, — а от нутряной ненависти к новой власти. Стычки с НКВД были делом обыденным. И когда грянула война, эта бочка рванула.
Вы вдумайтесь в ситуацию: немцы еще даже не подошли к Каунасу, а в городе уже шла война. Местные активисты, едва прослышав о начале боевых действий, начали охоту. Не на немцев. На своих вчерашних «гостей». Литовцы ударили в спину отступающей Красной армии со всей накопившейся яростью. Они не просто ждали немцев — они расчищали им путь. Сдавали позиции, перерезали линии связи, указывали люфтваффе места скопления наших войск.
Трагедия 23-й стрелковой дивизии — это ведь хрестоматийный пример, от которого волосы дыбом. Дивизию практически стерли с лица земли. Кто? Немецкая авиация, которую навели местные, и удары с тыла. Немцы вошли в Каунас, по сути, как на парад. Им не пришлось брать город штурмом, выгрызать каждый дом, как это будет позже в Сталинграде. Город лежал у их ног, уже «зачищенный» от советской власти руками самих горожан. И вот они идут маршем по центральным улицам, а толпа ликует. Люди плачут от счастья, обнимают солдат, видят в них тех, кто принес избавление от ночных арестов и депортаций. Страшная, наивная иллюзия, за которую вскоре придется платить, но в тот момент, в том июньском мареве, это казалось спасением.
Теперь перенесемся южнее.
Украинский Львов. Здесь ситуация была еще более взрывоопасной. Организация украинских националистов — та самая ОУН, которую возглавляли Бандера и Стецько (напомню, что их структуры признаны экстремистскими и запрещены в России, но из песни слов не выкинешь, это история), — готовилась к этому моменту годами. У них были свои планы. Грандиозные, амбициозные и, честно говоря, оторванные от реальности. Они возомнили себя партнерами Рейха, будущими правителями «самостийной» державы.
Еще за месяц до вторжения немецкая разведка, опираясь на данные подполья, знала все: где аэродромы, где склады, где казармы. Первые удары люфтваффе были хирургически точными. А как только граница была прорвана, бандеровцы вышли из тени. Они стреляли по отступающим красноармейцам с чердаков и из подвалов, сеяли панику. Партийная верхушка бежала из города в такой спешке, что документы жгли прямо на улицах.
Но самое страшное творилось в тюрьмах. Это тот эпизод, о котором тяжело говорить, но молчать нельзя, иначе мы не поймем градус ненависти. Тюрьмы Львова были переполнены — там сидели националисты, интеллигенция, священники, просто подозрительные. Когда стало ясно, что город не удержать, а эвакуировать заключенных некуда и нечем, НКВД приняло решение. Жуткое, бесчеловечное решение. Расстрелять. Прямо в камерах.
Когда немцы вошли во Львов 30 июня, ворота тюрем открылись. Родственники, пришедшие искать своих близких, увидели горы трупов. Этот шок, этот запах крови, смешанный с летним зноем, стал катализатором. Немецкая пропаганда сработала моментально: «Смотрите, что сделали большевики. Мы пришли вас спасти от этого». И люди поверили. Листовки с призывами убивать коммунистов падали на благодатную почву. Немцев встречали как мессий, которые остановили мясорубку. Местные жители видели в них гарантов того, что кошмар с ночными воронками не повторится.
Бандера и его соратники поспешили провозгласить создание Украинского государства, надеясь, что Гитлер это одобрит. Наивность, граничащая с идиотизмом. Немцам не нужны были союзники, им нужны были рабы и территории. Очень скоро бандеровцам указали их место, а многих и вовсе отправили в лагеря, когда те стали слишком много о себе воображать. Но это будет потом. А пока — конец июня 1941-го. Цветы, музыка, вышиванки и немецкие танки на брусчатке старинного города.
И ведь это касалось не только Литвы или Западной Украины.
В Эстонии, в некоторых районах Беларуси происходило то же самое. Везде, где советская власть была молодой, где она насаждалась жестко, ломая через колено, люди видели в войне шанс отыграть всё назад.
Давайте попробуем понять психологию этого «предательства». Легко нам сейчас рассуждать о патриотизме, сидя в теплом кресле. А там, в 41-м, у людей была дикая смесь усталости, страха и надежды.
Во-первых, «усталость от коммунизма». Это не пустой звук. Коллективизация, борьба с религией, постоянный поиск врагов народа — всё это изматывало. Крестьянин хотел свою землю, лавочник — свою лавку, верующий — свою церковь. Немцы на первых порах казались цивилизованными европейцами, которые вернут частную собственность и порядок. Кто же знал, что их «порядок» окажется страшнее любого хаоса?
Во-вторых, репрессии. Депортации эстонцев, латышей, литовцев, белорусов и украинцев за неделю до войны — это был тот самый удар, который окончательно оттолкнул население. Когда твоих соседей грузят в теплушки и увозят в Сибирь, ты невольно начинаешь ждать любого, кто сможет остановить этот поезд. Люди жаждали справедливости. И, как ни парадоксально, искали эту справедливость под знаменами со свастикой.
В-третьих, шок и деморализация. Красная армия отступала так стремительно, что казалось — это конец. «Колосс на глиняных ногах» рухнул. Многие решили, что советская власть кончилась навсегда, и нужно приспосабливаться к новой реальности. Психология выживания: сильный пришел, сильному надо поклониться, чтобы не тронул.
Конечно, был и чистый прагматизм. Коллаборационизм цвел пышным цветом. Кто-то шел в полицаи, чтобы сводить счеты с соседями, кто-то хотел власти, кто-то просто хотел сытно есть и получать немецкие пайки. Национальные меньшинства надеялись на автономию. У каждого была своя правда, свой мотив, свое оправдание.
Но есть один нюанс, который превращает эту радостную встречу в трагифарс. Это была фатальная ошибка. Иллюзия «освобождения» рассеялась быстрее, чем увяли цветы, брошенные под танки.
Немцы не собирались никого освобождать. В их расовой теории славянам и прибалтам отводилась роль обслуживающего персонала, а евреям — роль пепла. Очень скоро те, кто вчера аплодировал вермахту, столкнулись с реальностью: грабежи, угон в рабство в Германию, публичные казни, гетто. «Освободители» оказались палачами, куда более методичными и жестокими, чем всё, что эти люди видели раньше.
Самое горькое в этой истории то, что за этот короткий миг радости, за эти цветы и караваи, народам пришлось расплачиваться годами. Кого-то перемололи жернова немецкой оккупации. Кого-то, после возвращения Красной армии, ждали уже советские лагеря и клеймо «предателей», которое ложилось на целые семьи на десятилетия. Сталин таких вещей не прощал и не забывал.
Мы смотрим на эти события сквозь призму знания финала. Мы знаем про Освенцим, про Хатынь, про Бабий Яр. Они — те люди на улицах Каунаса и Львова в июне 41-го — этого еще не знали. Они совершали выбор вслепую, движимые обидой, болью и надеждой на лучшую жизнь. И этот выбор стал их приговором.
История — дама жестокая. Она не терпит черно-белых красок. Она вся состоит из оттенков серого, перемешанных с грязью и кровью. И признать тот факт, что в 41-м году часть наших сограждан (а они были гражданами СССР на тот момент) искренне ждала Гитлера, — это не значит очернить Победу. Это значит понять, какой невероятно сложной, многослойной и трагичной была та война. Это прививка от упрощения, от попыток переписать прошлое в угоду текущему моменту.
Те цветы на броне немецких танков — это ведь не символ любви к фашизму.
Это символ отчаяния. Символ того, до какой черты можно довести человека, что он начинает видеть спасителя в своем будущем убийце. И, пожалуй, это один из самых страшных уроков Второй мировой, который мы, кажется, до сих пор не до конца выучили.
А вы как думаете, можно ли оправдать тех людей их незнанием будущего, или предательство остается предательством, какие бы мотивы за ним ни стояли? Тема тяжелая, но говорить об этом надо.
---