Глядя на старые карты сорок пятого года, многие до сих пор чешут затылок. Я вижу это постоянно — и в аудиториях, где сидят зеленые первокурсники, и в жарких спорах на просторах Интернета, где, кажется, каждый второй — непризнанный стратег генерального штаба. Вопрос всегда один и тот же, с легкой ноткой обиды и недоумения: «Почему мы их просто не забрали?» Казалось бы, вот она, Победа. Красный флаг над Рейхстагом, вермахт раздавлен, Европа лежит в руинах, а сапог советского солдата попирает брусчатку Берлина. Почему же тогда Советский Союз, обладая колоссальной военной мощью, не поступил так, как поступали завоеватели древности? Почему не стер границы, не объявил Германию шестнадцатой, семнадцатой и восемнадцатой республиками? Почему мы ограничились лишь куском пирога, а не съели его целиком, оставив западную часть союзникам?
Вопрос этот, на первый взгляд, логичный, но он выдает полное непонимание того, как на самом деле делалась большая история в середине двадцатого века. Это не компьютерная стратегия, где можно просто перекрасить карту в свой цвет одним кликом мыши. Реальность сорок пятого была куда жестче, циничнее и, если хотите, прагматичнее. Давайте разберемся без лозунгов и ура-патриотической шелухи, почему Сталин и его окружение даже в мыслях не держали полной аннексии Германии.
Начнем с того, что к маю сорок пятого мир уже был поделен.
И сделали это не на поле боя, а в тихих кабинетах, под сигарный дым и звон хрусталя. Ялтинская конференция в феврале сорок пятого года стала тем рубиконом, который определил судьбу Европы на полвека вперед. Черчилль, Рузвельт и Сталин — эти трое, несмотря на улыбки перед камерами, вели жесткую игру в покер. И в этой игре было четко оговорено: Германия не достается никому в единоличное пользование. Это было коллективное решение. Страну договорились разделить на зоны оккупации. Это была страховка. Страховка друг от друга.
Представьте на секунду, что СССР решил бы нарушить это слово. Сказать: «Знаете, парни, мы передумали. Германия наша». Это было бы не просто дипломатическим скандалом. Это было бы объявлением войны. Мгновенным. И в этот раз против нас стояли бы не истощенные немцы, а свежие силы США и Великобритании, с их флотом, авиацией и, что самое страшное, с их промышленным потенциалом, который война почти не затронула. Сталин был кем угодно, но не идиотом. Он прекрасно понимал, что такое «Realpolitik». Подпись под документами в Ялте, а затем и в Потсдаме, связывала руки крепче любых наручников. СССР не имел права просто взять и присоединить Германию. Мы были частью коалиции, и правила игры писались на троих, а потом и на четверых, когда к столу пустили Францию.
Но даже если отбросить дипломатию и посмотреть на карту глазами хозяйственника, идея аннексии выглядит сущем безумием.
Вы вообще представляете, что такое Германия образца сорок пятого года? Это не аккуратные домики с черепичными крышами и автобаны. Это дымящиеся руины. Это уничтоженная инфраструктура. Это миллионы людей, которым негде жить и нечего есть. Это страна-банкрот, страна-пепелище.
Советский Союз сам вышел из войны с перебитым хребтом. Наши потери были чудовищны. Города в европейской части страны стерты с лица земли, заводы разрушены, деревни сожжены. Нам нужно было восстанавливать Минск, Киев, Сталинград, Воронеж. Брать на баланс еще и Берлин с Гамбургом? Кормить еще восемьдесят миллионов немцев, когда своим гражданам не хватало хлеба? Это была бы экономическая петля на шее советского государства. Управление такой территорией требовало бы колоссальных ресурсов — людских, продовольственных, финансовых. У нас их просто не было. Мы были победителями, но мы были истощенными победителями.
И здесь вступает в силу тот самый холодный цинизм, который мне, как историку, всегда импонировал своей честностью.
СССР не нужна была Германия как территория, которую надо кормить. СССР нужны были ресурсы. И мы их взяли. Восточная зона оккупации стала для Москвы гигантским донором. Мы вывозили станки, заводы, технологии, специалистов. Это называлось репарациями, и это было справедливо. Мы компенсировали свои потери за счет немецкой промышленности. Если бы мы аннексировали Германию, это стало бы нашей внутренней проблемой. А так — мы брали то, что нам причиталось по праву победителя, не взваливая на себя ответственность за восстановление всей немецкой экономики. Это работало почти как аннексия, только экономического характера, без политического самоубийства.
Кстати, о территориях.
Там, где это было стратегически выгодно и исторически обосновано, Сталин не стеснялся. Взгляните на Калининград. Восточная Пруссия, это осиное гнездо германского милитаризма, была ликвидирована. Кенигсберг стал советским. Почему? Потому что это незамерзающий порт на Балтике. Это стратегический форпост. Здесь выгода перевешивала издержки. Мы забрали то, что усиливало нашу безопасность, и выселили немцев, чтобы навсегда закрыть этот вопрос. Но тянуть эту логику на всю Германию было невозможно.
Давайте не забывать и о том, что происходило в головах у простых людей и солдат.
Красная Армия прошла через ад. Четыре года крови, грязи и смерти. Армия устала. Люди хотели домой, к женам, к детям, к мирной жизни. Заставлять их оккупировать всю Германию, держать под контролем каждый немецкий город, подавлять возможное партизанское движение («Вервольф» тогда еще внушал опасения) — это могло привести к надрыву самой армии. Логистика растянулась бы до Ла-Манша. Дисциплина, снабжение, моральный дух — все это было бы под угрозой. Мы просто физически не могли проглотить такой кусок. Мы бы подавились.
А потом подул холодный ветер.
Уже в Потсдаме стало ясно: союзники — это временное понятие. Вчера мы вместе пили водку и виски за победу, а сегодня уже косились друг на друга через прицелы. Начиналась Холодная война. И в этой новой реальности территория становилась не просто землей, а буфером. Сталину не нужна была Германия в составе СССР. Ему нужен был пояс безопасности. Ему нужна была гарантия, что с Запада больше никогда не придет война.
Аннексия всей Германии превратила бы нас в агрессора в глазах всего мира. Это консолидировало бы Запад против нас мгновенно. А вот создание лояльного, подконтрольного государства — это совсем другое дело. Это тонкая игра. Это гроссмейстерский ход.
Именно поэтому в сорок девятом году на карте появляется Германская Демократическая Республика.
ГДР. Наше любимое детище, наша витрина социализма на немецкой земле. Формально — независимое государство. Своим флагом, своим гимном, своей армией (чуть позже). Фактически — верный сателлит, управляемый через партийные структуры, полностью интегрированный в советский блок, но при этом — отдельный.
Это было гениальное решение для того времени. Мы получили сферу влияния. Мы отодвинули границы «своего мира» на запад, к Эльбе. Мы создали буфер, который в случае третьей мировой принял бы первый удар на себя. Но при этом мы не нарушили букву международных соглашений настолько, чтобы спровоцировать ядерную войну. Мы сохранили лицо, сохранили контроль и избавили себя от необходимости напрямую управлять враждебным населением.
ГДР стала идеальным компромиссом между желанием безопасности и реальностью возможностей. Мы не могли переварить Германию, поэтому мы создали «свою» Германию. Ту, которая маршировала под нашими знаменами, но говорила на немецком языке. Это позволило Москве контролировать Центральную Европу следующие сорок лет, не превращая СССР в «тюрьму народов» окончательно и бесповоротно в глазах мировой общественности.
Поэтому, когда кто-то сегодня с дивана кричит: «Надо было забирать всё!», я лишь усмехаюсь. История не терпит сослагательного наклонения, но она жестоко наказывает за жадность и потерю чувства реальности. Советское руководство в сорок пятом проявило высшую степень прагматизма. Они взяли ровно столько, сколько могли унести, и ровно то, что было нужно для выживания и будущего противостояния.
Польские территории, Балтика, Кенигсберг — это были прямые приобретения. А Германия осталась разделенной, как памятник неспособности одной державы, даже самой великой, контролировать всё и вся. И слава богу. Потому что попытка удержать всю Германию могла бы стоить нам самого Советского Союза гораздо раньше девяносто первого года.
Это был выбор между имперскими амбициями и здравым смыслом. И, пожалуй, это был один из тех редких случаев, когда здравый смысл победил. Мы получили безопасность, ресурсы и союзника, а не вечную партизанскую войну и экономическую черную дыру.
А как вы считаете, была ли у Сталина вообще теоретическая возможность переиграть союзников и сделать Германию полностью советской, или это с самого начала было утопией? Может, я упускаю какую-то деталь, о которой не пишут в учебниках?
---