Телефон завибрировал в кармане, когда я выходила из отделения реанимации. Руки дрожали так сильно, что едва удалось провести пальцем по экрану.
— Ты опоздала. Завещание переписали вчера.
Голос сестры был ровным. Даже слишком ровным для той новости, что она только что выдала.
Я замерла посреди больничного коридора. Люди обтекали меня, как река обтекает камень. Где-то далеко плакал ребенок. Пахло хлоркой и чем-то горьким. В горле пересохло.
— Что ты сказала?
— То, что ты слышала. Мама изменила завещание. Квартира теперь моя.
В висках застучало. Ноги подкосились, и я прислонилась к холодной стене. Плитка впилась в лопатки через тонкую кофту.
— Марина, она же без сознания уже три дня. Как она могла...
— Вчера утром приходила в себя. Ненадолго. Успела подписать документы.
Сестра помолчала, и я услышала, как она делает глоток чего-то. Наверное, кофе. Она всегда пила кофе, когда нервничала.
— Где ты вообще была? Почему не с мамой?
Вопрос ударил под дых. Я сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев.
— Я была у Димы. У него температура сорок, врачи не могли сбить. Я не могла оставить ребенка одного!
— Конечно. Ты всегда находила причины.
Связь прервалась. Я смотрела на черный экран и не могла заставить себя двинуться. За спиной хлопнула дверь, кто-то прошел мимо со скрипучей каталкой. Запах лекарств накатил волной, и меня чуть не вывернуло.
Мама умирала. А Марина говорила о квартире.
Последние полгода я жила на два дома. Дима болел — астматический бронхит, который никак не отпускал. А мама после инсульта требовала постоянного ухода. Я разрывалась между больницей и квартирой, между матерью и сыном. Спала по четыре часа. Ела на ходу. Забыла, как выглядит собственное отражение в зеркале.
Марина жила в другом городе. Приезжала раз в месяц на выходные.
Но завещание теперь на ее имени.
Я вернулась в палату на негнущихся ногах. Мама лежала неподвижно, подключенная к аппаратам. Лицо серое, губы потрескались. Я взяла ее руку — холодную, тонкую, как у птицы.
— Мам, — прошептала я. — Это правда?
Никакого ответа. Только ровное попискивание мониторов. Я прижала мамину ладонь к своей щеке. Кожа пахла лекарствами и чем-то кислым.
Я села рядом и закрыла глаза. В голове пульсировала одна мысль: как она могла? Как после всего, что я для нее сделала?
Я бросила работу, чтобы ухаживать за ней. Переехала обратно в родительскую квартиру, потому что так было удобнее. Кормила с ложечки, меняла белье, делала массаж. По ночам слушала ее стоны и не спала, боясь пропустить что-то важное. Руки до сих пор пахли мазью для пролежней, как ни мой.
Марина звонила раз в неделю. Спрашивала: "Как мама?" И обещала приехать на следующих выходных. Но не приезжала.
А теперь квартира ее.
— Ксюша?
Я вздрогнула и обернулась. В дверях стояла Тамара Ивановна, соседка мамы. Маленькая, сухонькая, в выцветшем платке. Принесла какой-то пакет — наверное, опять передачу.
— Я слышала, что твоя мама очнулась вчера, — сказала она, входя в палату. — Жаль, что ты не успела.
— Я была с сыном. У него...
— Знаю, знаю. Марина рассказала.
Тамара Ивановна подошла к кровати, перекрестила маму. Пальцы у нее были корявые, с узловатыми суставами.
— Она попросила меня быть свидетелем, — тихо добавила соседка. — Когда нотариус пришел. Твоя сестра все организовала очень быстро.
У меня перехватило дыхание. В груди что-то сжалось, больно.
— Как она могла организовать нотариуса, если живет за триста километров?
— Вчера рано утром приехала. Сказала, что у нее плохое предчувствие. И правда, твоя мама очнулась через час после ее приезда.
Тамара Ивановна посмотрела на меня своими выцветшими голубыми глазами. В них мелькнуло что-то похожее на жалость.
— Твоя мама была в сознании минут двадцать. Не больше. Марина успела привести нотариуса, который уже ждал внизу. Все прошло очень... оперативно.
В ее голосе прозвучало что-то странное. Сомнение? Осуждение?
— И мама сама попросила переписать завещание?
Соседка помедлила с ответом. Потеребила край платка.
— Марина говорила с ней наедине. Минут пять. Потом пригласила нас — меня и нотариуса. Твоя мама кивнула, когда ее спросили, согласна ли она. И расписалась. Рука дрожала, но она расписалась.
Тамара Ивановна вздохнула. Поставила пакет на тумбочку.
— Прости, милая. Но я не могла отказать. Марина сказала, что ты в курсе.
Она ушла, оставив за собой запах дешевых духов и осуждения.
Я сидела и смотрела на маму. В голове складывалась картина. Марина приезжает утром. Случайно ли мама просыпается именно тогда? Или сестра знала о чем-то, чего не знала я?
Телефон снова завибрировал.
"Приезжай вечером к маме домой. Надо обсудить детали."
Детали. Как будто речь шла о покупке машины, а не о делении наследства умирающей матери.
Я приехала к семи вечера. Подъезд встретил знакомым запахом кошачьих меток и сырости. Поднялась на четвертый этаж по истертым ступеням. На третьем пролете сердце билось так громко, что казалось, его слышно соседям.
Дверь открыла Марина. Накрашенная, в дорогом костюме. За ней в квартире пахло ее парфюмом — чем-то тяжелым, сладким. Так не пахло здесь никогда. Мама не любила сильных запахов.
— Входи.
Я прошла в кухню. На столе лежали документы. Рядом — пустая чашка из-под кофе. Марина успела устроиться как дома.
— Хочешь чаю?
— Не надо. Объясни мне, что произошло.
Марина села напротив, сложила руки на столе. Маникюр идеальный — бордовый, дорогой.
— Мама приняла решение. Я просто помогла ему осуществиться.
— Решение? Она три дня была без сознания!
— Она приходила в себя. И сказала то, что думала.
Я схватила со стола документы. Пальцы оставили влажные следы на бумаге. Дата вчерашняя. Подпись мамы — дрожащая, но вроде похожая. Печать нотариуса. Все законно.
— Почему, Марина? За что?
Сестра откинулась на спинку стула. Посмотрела на меня долгим взглядом.
— Ты правда не понимаешь? Или делаешь вид?
— Я не понимаю ничего. Я ухаживала за мамой полгода. Ты приезжала раз в месяц!
— Именно. Ты ухаживала. А я все эти годы присылала деньги. Каждый месяц. На лекарства, на врачей, на ремонт в квартире.
Марина встала, подошла к окну. За стеклом в темноте мигали огни домов.
— Когда у мамы случился инсульт, ты позвонила мне в панике. Не знала, что делать, где взять денег на реабилитацию. Я оплатила все. Частную клинику, массажиста, сиделку на первый месяц.
— Я не просила...
— Не просила? Ты орала в трубку, что не справляешься. Что у тебя нет денег даже на нужные лекарства. Я перевела тебе двести тысяч. Помнишь?
Я помнила. Тогда я действительно была в отчаянии. Мамино состояние было критическим, а денег не хватало даже на базовые препараты. Я звонила Марине в два часа ночи и плакала в трубку.
— Но я вернула долг. Когда продала дачу отца.
— Через четыре месяца. А все это время я содержала вас обеих. И не только тогда.
Марина повернулась ко мне. Лицо жесткое, но в глазах усталость.
— Последние десять лет я ежемесячно отправляла маме тридцать тысяч. Ты знала об этом?
Я молчала. Нет, не знала. Мама никогда не говорила. Почему не говорила?
— Она не хотела, чтобы ты знала. Говорила, у тебя и так проблем хватает. Развод, потом болезнь Димы. Но деньги шли именно от меня. На коммуналку, на продукты, на ее лекарства от давления.
Сестра достала из сумки папку, вытащила квитанции. Швырнула их на стол.
— Вот. Переводы. Каждый месяц. Десять лет. Посчитай сама.
Я взяла бумаги. Даты, суммы. Тридцать тысяч. Иногда больше — пятьдесят, семьдесят. На дни рождения. На праздники.
— Я не знала, — прошептала я. Голос сел, будто простыла.
— Конечно, не знала. Потому что была занята своей жизнью. Своими проблемами. А я молча платила.
— Но я ухаживала! Я была рядом каждый день!
— Когда тебе стало удобно. Когда ты осталась без работы и без жилья после развода. Тогда тебе внезапно понадобилась мама.
Слова жгли, как кислота. Я вцепилась в край стола.
— Это неправда. Я любила ее. Люблю!
— Любить и заботиться — разные вещи. Я заботилась о маме двадцать лет. С того момента, как уехала в Москву. Ты же появилась только когда тебе понадобилась крыша над головой.
Я посмотрела на сестру. На ее уставшее лицо, на руки, которые чуть дрожали. В ее глазах не было злости. Только разочарование.
— Мама всегда ждала, что ты опомнишься, — продолжила Марина тише. — Что ты наконец встанешь на ноги, найдешь работу, снимешь квартиру. Но ты так и осталась жить с ней. Даже когда Дима пошел в школу и ты могла выйти на работу. Ты предпочитала сидеть дома.
— У меня не было выбора! Ребенок постоянно болел!
— У всех дети болеют. Но не все паразитируют на родителях.
Слово повисло в воздухе. Паразитируют.
Я встала так резко, что стул упал. Грохот эхом прокатился по квартире.
— Убирайся отсюда. Прямо сейчас.
— Из квартиры, которая теперь моя? Нет уж. Это ты должна начать думать, где будешь жить.
Руки тянулись ударить ее. Стереть эту спокойную уверенность с лица. Но я сжала кулаки до боли в ладонях и вышла.
На улице был мороз. Ветер хлестал по щекам, но я его не чувствовала. Стояла у подъезда и не могла заставить себя идти. В голове крутились слова Марины.
Паразитируют.
Неужели я правда такая? Неужели все эти месяцы ухода за мамой — просто способ пожить за чужой счет?
Я вспомнила бессонные ночи. Грязное белье. Запах болезни, который въелся в одежду, в волосы, в кожу. Мамины стоны. Ее слабую руку в моей ладони. Как я читала ей вслух, когда она не могла уснуть. Как мыла ей волосы и плела косу, потому что мама всегда любила носить косу.
Я делала это не из расчета. Я делала это потому что любила.
Но Марина тоже любила. По-своему. Деньгами. Расстоянием. Редкими звонками и переводами.
И мама выбрала ее версию любви.
Телефон снова ожил. На этот раз звонил бывший муж.
— Ксюш, как дела? Дима спрашивает, когда ты вернешься.
— Скоро, — ответила я и поняла, что ничего не знаю. Вернуться куда? В мамину квартиру, которая теперь принадлежит Марине? К бывшему мужу, у которого новая семья?
— У тебя все в порядке? Голос странный.
— Все нормально. Передай Димке, что я его люблю.
Я отключилась и посмотрела на темные окна маминой квартиры. Где-то там, наверху, сестра складывала документы в папку. Планировала, что делать с квартирой. Продать? Сдать?
А может, и правда я виновата?
Всплыли воспоминания. Вот я прошу маму посидеть с Димой, пока я схожу в магазин. Потом — пока схожу к подруге. Потом — пока съезжу на выходные к той же подруге на дачу. Мама никогда не отказывала. Говорила: "Иди, доченька. Я справлюсь."
Справлялась. Пока не случился инсульт.
Вот я злюсь на мужа за то, что он ушел к другой. А сама удивлялась? Я жила в мамином доме, отказывалась искать работу, ссылаясь на Димину болезнь. Пять лет так прожили. Пока он не сказал: "Хватит. Я больше не могу."
А вот я обижаюсь на Марину за то, что она редко приезжает. Но когда она приезжала, я встречала ее упреками. "Где ты была? Почему не помогаешь?" А о том, что помощь приходит каждый месяц в виде денег, не думала. Не хотела думать.
Мне стало холодно. Не от мороза — изнутри.
Я достала телефон и написала Марине: "Можно подняться?"
Ответ пришел через минуту: "Дверь открыта."
Сестра сидела на том же месте. Чай в ее чашке остыл. Документы лежали аккуратной стопкой.
— Извини, — сказала я.
Марина подняла глаза. Удивленно.
— За что?
— За все. За то, что не видела. Не хотела видеть.
Я села напротив. Подняла стул, который опрокинула, когда уходила.
— Ты права. Я действительно жила за мамин счет. И за твой. Прикрывалась заботой, а на самом деле просто искала, где спрятаться от жизни.
Горло сдавило. Слезы жгли глаза, но я не дала им пролиться. Не сейчас.
— Мама умирает. И я даже не знаю, простила ли она меня.
Марина долго молчала. Потом достала из папки еще один лист. Протянула мне.
— Она продиктовала мне письмо. Попросила отдать тебе после... после того, как все закончится.
Я взяла лист дрожащими руками. Почерк Марины, но слова мамины.
"Ксюша, моя девочка. Не сердись на сестру. Я попросила ее сделать так. Квартира Марине, потому что она заслужила. Но я оставила тебе то, что важнее — возможность начать сначала. Не прячься больше, доченька. Живи. По-настоящему. Я всегда любила тебя. Мама."
Слезы покатились по щекам. Жгли кожу. Я прижала письмо к груди, склонилась над столом.
— Она хотела, чтобы ты встала на ноги, — тихо сказала Марина. — Поэтому и попросила переписать завещание. Она знала: если оставит квартиру тебе, ты так и будешь сидеть в ней. Прятаться от мира.
Сестра налила себе воды из графина. Руки у нее тоже дрожали.
— А еще она просила меня помочь тебе. Не деньгами. А делом. Устроить на работу, найти съемную квартиру. Пока ты не научишься сама.
Я подняла глаза. Лицо мокрое, глаза опухли.
— Ты согласилась?
— Я обещала. Но при одном условии — ты должна захотеть этого сама. Не для мамы. Не для Димы. Для себя.
Мы сидели в тишине. За окном падал снег. Где-то в больнице умирала наша мама. А здесь, на кухне, что-то рождалось. Может быть, понимание. Может быть, прощение. Может быть, просто усталость от вечной войны друг с другом.
— Я хочу, — сказала я. Голос надломился. — Я хочу жить. По-настоящему.
Марина кивнула. Впервые за вечер на ее лице появилось что-то похожее на улыбку.
— Тогда начнем завтра. А сегодня поехали к маме. Вместе.
Мы приехали в больницу ближе к полуночи. Дежурная медсестра хотела не пускать, но Марина что-то ей сказала, и та кивнула.
Мама лежала так же неподвижно. Но когда я взяла ее руку, мне показалось, что пальцы слегка шевельнулись. Или это я хотела, чтобы они шевельнулись.
— Мам, я здесь, — прошептала я. — Мы обе здесь. Прости меня. За все.
Марина встала с другой стороны кровати. Взяла мамину вторую руку. Сжала ее.
— Спи спокойно, мама. Мы обо всем договорились.
Аппараты пищали. За окном падал снег. А мы стояли рядом — две сестры, которые чуть не потеряли друг друга из-за квартиры и гордости.
Мама умерла под утро. Тихо, во сне. Мы были рядом.
И когда врач констатировал смерть, Марина обняла меня. Крепко, по-настоящему. Впервые за много лет. Я уткнулась ей в плечо и заплакала — наконец-то заплакала.
— У нас все получится, — сказала она в мои волосы. — Обещаю.
Я кивнула, не поднимая головы. Впереди была пустота. Неизвестность. Страшно было до дрожи.
Но в этот раз я не собиралась прятаться.
***
Прошло три месяца.
Я стою на балконе съемной однушки и смотрю на серое небо. В кружке дымится кофе — дешевый, растворимый, но мой. Купленный на мои деньги.
Работаю помощником бухгалтера в небольшой фирме. Марина действительно помогла устроиться — договорилась со знакомыми. Зарплата маленькая. Но это я заработала сама. Каждая копейка.
Дима привык к новому дому. Даже его комната здесь меньше, чем у бабушки. Но он не жалуется. Помогает мыть посуду по вечерам. Вчера сам приготовил макароны, когда я задержалась на работе. Пригорели, конечно. Зато он старался.
И болеть стал реже. Врач говорит, много было от нервов и моей тревожности. Я перестала дрожать над каждым его чихом — и ему стало легче дышать.
Марина продала мамину квартиру в прошлом месяце. Позвонила, сказала, что покупатели хорошие — молодая семья с детьми. Мама бы обрадовалась.
Половину денег сестра перевела мне. Я не хотела брать. Но она сказала: "Мама бы этого хотела. И это не подарок. Это инвестиция. Чтобы ты встала на ноги."
На эти деньги я оплатила Диме год занятий с репетитором по математике. И купила себе курс профессиональной переподготовки. Стану полноценным бухгалтером к лету. Найду работу получше. Может быть, даже накоплю на первый взнос по ипотеке. Когда-нибудь.
Иногда, по вечерам, я достаю мамино письмо. Перечитываю. "Живи. По-настоящему."
Четыре слова. А я только сейчас начинаю понимать, что они значат.
Жить — это не прятаться. Не искать, на кого опереться. Не ждать, что кто-то решит твои проблемы.
Жить — это вставать по будильнику в шесть утра, даже когда хочется спать. Это считать деньги до зарплаты. Это бояться ошибиться на работе и все равно идти. Это говорить сыну "нет", когда у тебя нет денег на новую игру. И видеть, как он взрослеет от этого "нет".
Это больно. Это страшно. Но это моя жизнь.
А еще — это Маринин голос в трубке раз в неделю: "Как дела?" И искренний интерес в этом вопросе. Мы больше не воюем. Просто говорим. О работе, о Диме, о погоде. Иногда молчим. И это тоже нормально.
Я допиваю кофе и иду будить сына. Сегодня понедельник. Впереди рабочая неделя, счета, усталость. И я больше не боюсь этого.
Потому что впервые за много лет я живу.
Так же рекомендую к прочтению 💕:
семья, свекровь, муж, завещание, наследство, квартира, деньги, отношения, психология семьи, сестры, материнская любовь, жизненные уроки