На следующее утро Виктор проснулся от стука в дверь. Не того нервного, резкого стука, что врезался в память из московского кошмара, а легкого, ритмичного: тук-тук… тук. Как будто стучался кто-то, кто очень не хотел нарушать покой, но дело было важным.
Он спустился по деревянной лестнице, на ходу натягивая свитер. Открыл.
Андрия стояла на пороге, держа в руках не корзину с тряпками, а небольшой бумажный пакет, из которого доносился умопомрачительный аромат свежей выпечки. Увидев его, она улыбнулась — тем же преображающим лицо, теплым сдержанным светом — и протянула пакет.
— Бонжур, месье Виктор, — произнесла она, тщательно выговаривая его имя. «В-и-к-т-о-р». Получилось с акцентом, но мило.
— Бонжур, Андрия, — кивнул он, принимая пакет. Внутри лежали два еще теплых круассана. — Мерси бо́ку. Это… неожиданно.
Она не поняла слова, но поняла интонацию благодарности. Махнула рукой: «пустяки». Затем указала на него, на круассаны, сделала жест, будто что-то пишет в воздухе, и подняла брови в вопросе.
— Да, буду писать, — сказал он, хотя был уверен, что она не разобрала ни слова. — С этими круассанами вдохновение придет быстрее. Спасибо.
Она снова кивнула и сделала движение, будто надевает невидимые перчатки, указывая на дом.
— Да, конечно, — он отступил, впуская ее. — Волшебство на кухне уже случилось, теперь можно заняться пылью.
Она прошла внутрь и, как вчера, сразу включилась в работу. Виктор, с пакетом в руках, наблюдал, как она двигается — легко, почти грациозно, без лишних движений. Она не была тенью. Она была скорее тихим, но очень присутствующим духом дома, который наводил порядок не только в комнатах, но, как ни странно, и в мыслях.
Он сел за стол, откусил кусочек круассана. Он был идеальным: хрустящим снаружи, слоистым и маслянистым внутри. «Черт возьми, — подумал Виктор. — Она не только не говорит, она еще и печет, как кондитер из лучшей парижской булочной. Это не домоправительница, это спецагент по выводу из комы».
Допив кофе, он все же заставил себя открыть ноутбук. На экране по-прежнему мигал курсор на чистой странице. «Глеб Зорин закурил трубку, глядя на затянутое тучами небо над Петербургом. Дело о пропавшей рукописи графа Орлова казалось ему на редкость скучным, пока…» Виктор замер. «Пока что? Пока его не предал родной брат с невестой графа? Нет, это слишком автобиографично. Пока он не встретил загадочную португалку, которая не говорит по-русски, но печет божественные круассаны? Боже, я схожу с ума».
Он удалил написанное и откинулся на спинку стула. Взгляд упал на Андрию. Она вытирала пыль с полок камина, и ее движения были настолько медитативными, что за ними можно было наблюдать часами. Вдруг она потянулась к высокой полке, но не могла дотянуться. Не раздумывая, Виктор встал и подошел.
— Давайте я, — сказал он, хотя знал, что она не поймет. Он взял у нее из рук тряпку, легко дотянулся до верхней полки и провел ей. Их пальцы не соприкоснулись, но он почувствовал легкое дуновение тепла.
Она посмотрела на него снизу вверх (она была намного ниже его) и улыбнулась, но в этой улыбке была легкая досада на свою невысокость. Потом она показала на его ноутбук и строго покачала пальцем, как учительница, заставшая ученика за игрой в телефоне на уроке.
— Вы правы, — вздохнул Виктор, возвращая тряпку. — Я бездельничаю. Но это не безделье. Это творческий кризис, углубленный предательством и усугубленный круассанами. Это диагноз.
Андрия, видимо, поняла, что он оправдывается, но не поняла, в чем. Она пожала плечами, развела руками в жесте «ну и ладно», а потом внезапно хлопнула в ладоши, будто вспомнив что-то важное. Она указала на него, на потолок (где была спальня), затем изобразила, будто мерзнет, потерла руки и показала на камин.
— Дрова? — догадался Виктор. — Нужно принести дров наверх?
Она утвердительно кивнула, показала на сарай и на него, а потом на себя и на швабру в углу: мол, ты за дровами, я тут поработаю.
— Справедливо, — согласился он. — Разделение труда.
Он вышел во двор. Воздух был холодным, свежим, пахло мокрой землей и дымом из чьего-то далекого камина. Он направился к сараю, насвистывая что-то бессвязное, и поймал себя на том, что это первый раз за много дней, когда он чувствует не тяжесть, а просто усталость. Здоровую, физическую усталость.
Набрав охапку поленьев, он вернулся в дом. Андрия мыла пол в гостиной, двигаясь задом наперед, и не услышала его. Он остановился в дверях, наблюдая, как она, сконцентрированная на работе, напевает что-то очень тихо на португальском. Мелодия была печальной, но красивой. Фаду, наверное.
Он кашлянул, чтобы не испугать ее. Она обернулась, и на ее лице снова появилась улыбка. Она показала на дрова и наверх, затем изобразила, как засыпает с блаженной улыбкой у теплого камина.
— Понял, — сказал Виктор. — Создаю условия для продуктивной работы. А то, что я не работаю — так это детали.
Он отнес дрова наверх, сложил их аккуратно у маленького камина в спальне. Когда спустился, Андрия уже заканчивала уборку. Она собрала свои вещи и подошла к нему. Взяла блокнот и ручку, которые всегда лежали на кухонном столе, и что-то быстро нарисовала. Показала ему.
На рисунке был схематичный холодильник. Из него стрелочкой было показано молоко, яйца и помидор. Рядом стоял знак вопроса.
— Продукты заканчиваются? — спросил Виктор. — Да, наверное. Я сегодня съел последние яйца на ваш прекрасный омлет.
Она смотрела на него, ожидая ответа. Он понял, что нужен более сложный диалог. Он взял у нее блокнот и ручку. Нарисовал машину, себя за рулем, ее на пассажирском сиденье, и магазин с надписью «CARREFOUR» (как он мог). Потом показал на часы и поднял два пальца: «Через два часа?»
Она посмотрела на рисунок, и ее глаза блеснули от смеха. Она ткнула пальцем в карикатурное изображение себя и закачала головой, показывая, что это смешно. Потом кивнула. Потом подумала и нарисовала рядом с магазином что-то вроде кофейни или пекарни. И обвела это кружком с восклицательным знаком.
— Понял, — сказал Виктор. — Едем в «Карфур», а потом в кафе. Вы покажете, где тут можно выпить приличный кофе, который не из моей автоматной машины, издающей звуки, как умирающий робот.
Она не поняла, но его оживленный тон, видимо, передал суть. Она кивнула еще раз, посмотрела на свои простые рабочие одежды, показала наверх (к себе, наверное, домой к мадам Клер) и на часы, подняв один палец: «Мне час на то, чтобы переодеться».
— Хорошо, — сказал Виктор. — Встречаемся здесь через час. Я… попробую за это время написать хотя бы одно предложение, достойное ваших круассанов.
Она улыбнулась, помахала ему на прощание и вышла.
***
Через час она вернулась. Она не переоделась в что-то нарядное, но сменила рабочие джинсы на темные брюки, а потрепанную кофту на простой, но элегантный свитер песочного цвета. Волосы были распущены и лежали темной волной на плечах. Она выглядела… очень. Просто очень.
— Я готова, — сказал Виктор, беря ключи от арендованной машины. — Надеюсь, вы разбираетесь в местной навигации лучше, чем я в португальском.
Она села на пассажирское сиденье, и он почувствовал легкий, едва уловимый аромат — не парфюма, а мыла с запахом оливы и чего-то травяного. Успокаивающий.
Поездка в магазин стала их первой совместной немой операцией. Андрия указывала направление жестами: «налево», «направо», «прямо». В «Карфуре» она взяла инициативу в свои руки, быстро и уверенно наполняя тележку необходимым: свежими овощами, хлебом, сыром, макаронами, курицей, оливковым маслом. Она показывала ему каждый продукт, как бы спрашивая разрешения, но он только кивал: «Да, да, все отлично». Он доверял ее выбору больше, чем своему.
У кассы возникла небольшая заминка. Кассир, болтливая женщина лет пятидесяти, что-то быстро спросила у Андрии по-французски, видимо, про карту лояльности. Андрия, сконфуженно улыбаясь, покачала головой и что-то тихо ответила. Кассир тут же перешла на громкий, медленный французский, обращаясь уже к Виктору: «А ваш друг не местный? Португалка? Ах, какая прелесть! А вы откуда? Русский? О, русские писатели, я читала Достоевского, это же так мрачно!»
Виктор, стараясь сохранять вежливость, кивал и улыбался, чувствуя, как Андрия слегка съеживается рядом от этого потока слов. Когда они наконец вышли с сумками, он облегченно вздохнул.
— Ну что, — сказал он, загружая покупки в багажник. — Теперь я понимаю, почему вы так цените тишину. Французская болтливость — это оружие массового поражения слуха.
Андрия, поняв по его тону, что он шутит, рассмеялась. Потом показала в сторону узкой улочки, ведущей от парковки.
Они пошли пешком. Она привела его в крошечную булочную-кондитерскую, запах которой сводил с ума за двадцать метров. Внутри было тесно, уютно и тихо. Хозяйка, пожилая дама в очках, просто кивнула Андрии, как старой знакомой, и, не спрашивая, поставила перед ними два маленьких эспрессо и две тарелочки с «каннеле» — маленькими пирожными с хрустящей карамельной корочкой и нежной сердцевиной.
— Вы здесь свой человек, — отметил Виктор, пробуя пирожное. Оно было божественным. — И, кажется, знаете все лучшие гастрономические точки в радиусе двадцати километров.
Андрия сидела напротив, держа крошечную чашку в обеих руках, согревая ладони. Она смотрела в окно на улицу, и в ее глазах на мгновение промелькнула такая глубокая, бездонная грусть, что Виктор невольно замолчал. Она поймала его взгляд, смущенно улыбнулась и, чтобы разрядить обстановку, указала на его чашку, потом на его рот, и подняла большой палец вверх.
— Да, кофе отличный, — согласился он. — Лучше моего. Я, наверное, делаю кофе, как типичный русский — крепко, горько и с предчувствием беды.
Она не поняла слов, но поняла самоиронию в его интонации. Она покачала головой, как бы говоря «неправда», а потом вдруг наклонилась над столом, взяла салфетку и ручку, которая лежала в стаканчике рядом с меню. И нарисовала.
Сначала нарисовала простой домик, похожий на его мазет. Потом из трубы домика изобразила волнистые линии — дым. Потом рядом нарисовала человечка (очень абстрактного) за столом с ноутбуком. От головы человечка она провела несколько волнистых линий, как от дыма из трубы. Потом она посмотрела на него, указала на дым из трубы и на «дым» из головы человечка, и утвердительно кивнула, улыбаясь. Мол, видишь, все в порядке, процесс пошел, мысли «дымят», как дым из трубы, значит, в доме тепло и идет работа.
Виктор рассмеялся. Это было гениально.
— Вы думаете, что если у меня из ушей идет дым, как из трубы, значит, я творю? Боюсь, это может быть просто признаком перегрева процессора от попыток придумать, что же такого умного мог сказать Глеб Зорин в главе седьмой.
Она пожала плечами, мол, какая разница, главное — процесс. Потом она допила свой кофе, и они отправились обратно к машине. По дороге они прошли мимо маленького книжного магазинчика. В витрине среди французских книг Виктор неожиданно увидел знакомую обложку. Свой детектив «Зорин и тень кардинала» в французском переводе.
— О, смотрите, — он остановился и указал на витрину. — Это я.
Андрия посмотрела на обложку, потом на него, ее глаза широко раскрылись от удивления. Она ткнула пальцем в книгу, потом в него, с немым вопросом.
— Да, я писатель, — подтвердил он, чувствуя странную гордость, которой не испытывал на последней помпезной презентации в Москве. — Пишу вот такие истории. Где умный дяденька ловит глупых дяденек.
Она снова посмотрела на книгу, потом на него, и в ее глазах появилось нечто большее, чем просто уважение. Что-то вроде заинтересованности. Она показала на книгу, на него, потом на свой лоб (мысль) и снова на книгу, а потом сжала кулак у сердца.
— Вы хотите сказать, что это умные книги от всего сердца? — попытался расшифровать Виктор.
Она кивнула, потом подумала и нарисовала в воздухе нечто вроде киноленты, указывая на него и на книгу.
— Экранизация? Нет, пока нет. Хотя продюсеры зондировали почву. Но я не уверен, что хочу видеть, как какого-нибудь красавца-актера будут выдавать за моего Зорина. Мой Зорин лысеет и любит пельмени. Это не коммерчески.
Она слушала его монолог, и хотя слова были непонятны, она, казалось, ловила суть его размышлений о своем творчестве. Когда он закончил, она просто положила свою ладонь на его руку, лежавшую на руле, на мгновение — легкое, едва ощутимое прикосновение, — и посмотрела ему в глаза с такой теплой, ободряющей серьезностью, что у него перехватило дыхание. Потом она убрала руку и снова посмотрела в окно.
Остаток пути они проехали молча, но это молчание уже не было неловким. Оно было наполненным. Наполненным ароматом кофе, вкусом карамели от «каннеле», абсурдным рисунком с дымом из головы и этим коротким, говорящим прикосновением.
Когда они вернулись в мазет и разгрузили продукты, Андрия, как всегда, быстро все разложила по полкам. На прощание она снова взяла блокнот. Нарисовала солнышко (завтра), себя с тряпкой, и перечеркнула тряпку крестиком. Потом нарисовала календарь, где отметила два дня вперед, и показала на него вопросом.
— Послезавтра? — уточнил Виктор. — Вы придете послезавтра? Хорошо. Я постараюсь к тому времени не умереть с голоду и не спалить дом, экспериментируя с бойлером.
Она улыбнулась, помахала и ушла.
Виктор остался один. Он подошел к окну и смотрел, как ее фигура растворяется в сумерках, направляясь к дому мадам Клер. Потом он сел за ноутбук. Курсор по-прежнему мигал на чистой странице.
Но теперь Виктор знал, с чего начать. Он набрал: «Глеб Зорин закурил трубку, глядя на затянутое тучами небо. Дело о пропавшей рукописи казалось скучным, пока в его кабинет не вошла женщина. Она не произнесла ни слова, но в ее руках был конверт, от которого пахло морем, оливой и чем-то безвозвратно утерянным. Зорин понял, что это дело не о краже. Это дело о языке. О языке, которого они оба не знали, но который им предстояло выучить. Или изобрести».
Он откинулся на спинку стула. Было написано всего несколько строк, но они были. И они были не про прошлое. Они были про настоящее. Про дым из трубы и из головы. Про немые диалоги и эспрессо в крошечной кондитерской. Про темные глаза, в которых читалась тихая грусть и понимание.
За окном окончательно стемнело. Виктор Белинский, писатель, которого предали, впервые за долгое время почувствовал не боль, а интерес. Интерес к завтрашнему дню. К тому, что он напишет. И к тому, какой немой жест ему покажут послезавтра.
***
Утро после их немого «свидания» в городке началось для Виктора не со стука в дверь, а с внутреннего толчка, напоминающего удар тока. Он проснулся с мыслью, ясной и навязчивой, как рингтон будильника: «Я должен с ней говорить. Не жестами. Говорить».
Он лежал, уставившись в деревянные балки потолка, пока эта мысль обретала плоть. Не просто обмениваться рисунками и улыбками. Говорить. Спросить, почему в ее глазах иногда появляется такая глубокая грусть. Рассказать, что его брат — идиот в полосатой рубахе, а бывшая подруга — специалист по предательству в шелковом халате. Услышать, что она ответит. Пусть даже на португальском. Но услышать интонацию, смысл, скрытый за словами, которые он не поймет. А потом… потом понять их.
Он вскочил с кровати, забыв про холодный пол под ногами, и устремился к ноутбуку. Не к файлу с романом о Зорине (где сыщик уже с интересом разглядывал немую португалку), а к браузеру. Его пальцы застучали по клавиатуре с такой скоростью, будто он писал финальную главу под дулом пистолета.
«Интенсивный курс португальского языка для начинающих».
«Португальский за 30 дней: с нуля до уверенного общения».
«Приложения для изучения португальского: Duolingo, Memrise, Babbel…»
«Особенности произношения бразильского и европейского португальского».
Он погрузился в мир, где «обригадо» соседствовало с «саудади», а nasal vowels (носовые гласные) представлялись ему не столько лингвистическим явлением, сколько коварной ловушкой для его русскоязычных связок.
— Черт возьми, — пробормотал он, прослушивая раз за разом фразу «O livro está em cima da mesa» (Книга на столе). — Они что, проглатывают половину звуков? Это не язык, это шифровка для агентов под прикрытием!
Однако чувство цели, которого ему так не хватало в творчестве, теперь гнало его вперед. Он скачал три приложения, купил онлайн-курс с пометкой «Европейский португальский — для жизни!» и нашел на YouTube канал милой пожилой португальской дамы, которая объясняла все с терпением святой и артикуляцией диктора теленовостей.
Первые попытки были плачевны. Фраза «Bom dia, como está?» (Добрый день, как дела?) в его исполнении звучала как угроза: «Бом диа, кому эшта?», будто он требовал от невидимого собеседника немедленно отдать ему диаграмму. Но он упрямо повторял, записывал себя на диктофон и содрогался от собственного произношения.
Его день теперь имел новую структуру. Утро — две чашки кофе и боевые сто слов и фраз. День — попытка писать, постоянно прерываемая тем, что он мысленно переводил обстановку вокруг: «a lareira» (камин), «a janela» (окно), «o silêncio» (тишина, которой стало заметно меньше). Вечер — просмотр португальского сериала с субтитрами, где он понимал только имена собственные и междометия, но зато наслаждался музыкой речи.
Мадам Клер, заглянувшая на третий день его лингвистического марафона за деньгами за аренду, застала его за странным занятием: он стоял перед зеркалом на кухне и с серьезным видом произносил: «O meu irmão é um idiota. A minha ex-namorada é uma traidora. Mas a dona de casa portuguesa faz óptimos croissants.» (Мой брат — идиот. Моя бывшая девушка — предательница. Но португальская домоправительница делает отличные круассаны).
— Месье Белински, — сказала она, не моргнув глазом. — Я вижу, вы осваиваете не только местный колорит, но и словарный запас для очень специфической исповеди. Андрия будет польщена последней частью.
Виктор обернулся, слегка смущенный.
— Я просто… хочу быть понятым. И понимать.
— О, это самое опасное желание, какое только может быть у человека, — философски заметила мадам Клер, принимая конверт с деньгами. — Понять другого — значит открыть ящик Пандоры, где помимо надежды живут скучные бытовые подробности, разочарования и необходимость идти на компромиссы. Жестами и улыбками жить гораздо проще. Но, конечно, менее интересно. Продолжайте в том же духе. Только «croissant» по-португальски будет «croissant», это заимствование. А вот «dona de casa» — домохозяйка. Андрия — «empregada doméstica». Домоправительница. Чувствуете разницу?
— Чувствую, — кивнул Виктор, впечатленный ее осведомленностью. — Спасибо за лингвистическую и жизненную консультацию.
— Не за что. Когда вы дойдете до спряжения неправильных глаголов в сослагательном наклонении, вы поймете, что предательство брата — это сущие пустяки. Удачи.
Она ушла, оставив его размышлять о сослагательном наклонении и ящике Пандоры.
Продолжение здесь:
Понравилась история? В таком случае можете поддержать Вику, нашего автора, ДОНАТОМ! Жмите на черный баннер ниже:
Первую часть можете прочитать по ссылке:
Читайте и другие наши истории:
Пожалуйста, оставьте хотя бы пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)