Часть 1. Хрустальный замок на фундаменте из песка
Двенадцать лет по чужим углам. Двенадцать лет, стертых в пыль бесконечными переездами, запахом чужой старой мебели, скрипом расшатанных диванов, которые были свидетелями десятка чужих жизней. Лада ненавидела этот кочевой быт всей кожей. Каждый раз, упаковывая коробки, она чувствовала себя улиткой, которую насильно выдирают из раковины. Семён молчал, таскал тяжести, свинчивал шкафы, но в его взгляде тоже застыла тупая, свинцовая усталость. Он был плотником-краснодеревщиком, создавал людям уют, полировал дуб и ясень, а сам жил в окружении дешевого ДСП, разбухшего от сырости.
И вот, наконец, решение созрело. Жёсткое, как недозрелый орех.
— ХВАТИТ, — сказала тогда Лада, глядя на очередное пятно плесени в углу съёмной «двушки». — Мы продаем машину. Я снимаю всё со счетов. Просим родителей. Берем ипотеку, но свою.
Семён согласился сразу. Они подсчитывали бюджет ночами, при свете кухонной лампы. Цифры плясали перед глазами, но складывались в приличную картину. Родители Лады, простые, но надежные люди, без лишних слов продали дачу, которую берегли «на старость», и выложили на стол пухлый конверт. Сама Лада, работающая управляющей в сети цветочных салонов, скопила немалую сумму. Семён добавил свои накопления. Не хватало существенного куска, чтобы ипотека не задушила их в первый же год.
Мать Семёна, Тамара Ильинична, жила одна в просторной «сталинке». Женщина с холодными водянистыми глазами и манерами провинциальной аристократки, она всегда держалась особняком. Когда сын пришел к ней с просьбой, она долго размешивала сахар в чашке, ударяя ложечкой о фарфор с монотонным, раздражающим звоном.
— Я дам денег, — наконец произнесла она, поджав губы. — Это мои сбережения за десять лет. Но, Семён, ты должен понимать ответственность.
Сумма, которую она предложила, закрывала дыру в бюджете. Казалось, пазл сложился. Квартиру нашли быстро: просторную, светлую, требующую ремонта, что для рук Семёна было только в радость. Сделка маячила на горизонте, документы готовились. Воздух вокруг супругов искрился надеждой. Они уже спорили, где встанет кровать, а где — рабочий стол.
Гром грянул за три дня до подписания договора. Семён заехал к матери завезти продукты. Тамара Ильинична встретила его в прихожей, даже не дав пройти на кухню.
— Сядь, — приказала она.
Семён опустился на банкетку. Мать нависла над ним, сложив руки на животе.
— Я тут подумала, Сёма. Квартира — дело серьезное. Ты мужчина. Ты глава. Поэтому, — она сделала паузу, словно пробуя слова на вкус, — в договоре купли-продажи должна быть только твоя фамилия. Никаких долей Ладе.
Семён моргнул, не сразу переварив смысл сказанного.
— Мам, ты о чем? — он глупо улыбнулся. — У нас совместная собственность. Мы в браке. К тому же, там большая часть денег — Лады и её родителей.
— Это неважно! — отрезала Тамара Ильинична, и её голос стал жестким, как наждачная бумага. — Сегодня она жена, а завтра хвостом вильнет — и полквартиры нет. Я даю тебе деньги не для того, чтобы ты кормил чужую девку. Оформишь всё на себя. Или через дарение, или брачный контракт пусть пишет, что отказывается.
— Ты слышишь себя? — Семён встал. Его лицо пошло красными пятнами. — Её родители дали половину стоимости! Мы вкладываем всё! Твоя часть — весомая, но не контрольная. Это подлость.
— Это предусмотрительность! — рявкнула мать. — НЕ ВЗДУМАЙ ЛАДЕ В КВАРТИРЕ ДОЛЮ ВЫДЕЛЯТЬ. Иначе ни копейки не получите. И я прокляну твою глупость.
Семён вылетел из подъезда, чувствуя, как внутри клокочет ярость. Он сел в машину и долго бил ладонями по рулю. Сказать Ладе? Она, скорее всего, вернет деньги матери, но тогда сделка сорвется. Квартира уйдет. Другой такой вариант они будут искать год.
Часть 2. Визит вежливости с ножом за пазухой
Семён молчал два дня. Ходил темнее тучи, отвечал невпопад, избегал смотреть жене в глаза. Лада чувствовала: случилось что-то скверное. Она перебирала в уме варианты — уволили? Заболел? Потерял деньги? Но спрашивать боялась, видя, как муж превратился в натянутую струну.
В среду, когда Семён был на объекте, в дверь съемной квартиры позвонили. Лада открыла и увидела Тамару Ильиничну. Свекровь была одета безупречно: строгое пальто, шелковый платок, на лице — маска скорбной добродетели.
— Ладушка, здравствуй. Нам надо побеседовать, — пропела она, входя без приглашения и отодвигая невестку плечом.
Они прошли на кухню. Тамара Ильинична брезгливо оглядела старые обои, провела пальцем по столу, проверяя чистоту, и только потом села.
— Сёма тебе не сказал? — начала она вкрадчиво. — Бережет, значит. Хороший мальчик.
— О чем не сказал? — Лада почувствовала, как в животе образуется ледяной ком.
— О квартире, деточка. Я тут посчитала... Семён работает на износ. Я добавляю крупную сумму. Было бы справедливо, если бы собственность была оформлена на него. Ну, или на меня, а я потом дарственную напишу.
Лада замерла. Чайник на плите начал тихо закипать, вторя нарастающему шуму в её ушах.
— Тамара Ильинична, вы шутите? — голос Лады был ровным, но в нем уже звенела сталь. — Мои родители продали дачу. Я вложила всё, что заработала за десять лет. Семён вложил свои. Ваш вклад — двадцать процентов. О какой справедливости вы говорите?
Свекровь изменилась в лице. Маска добродушия сползла, обнажив хищный оскал.
— Ты, милочка, деньги чужие не считай! — процедила она. — Мой сын — мужчина. А ты пришла на готовое. Твои родители дали копейки по сравнению с тем, что даю я. Я требую гарантий для своего сына. Напиши отказ от доли. Сейчас же. Мы заверим.
— НЕТ, — Лада встала, опираясь руками о стол. — Уходите.
— Что? — свекровь опешила от такой наглости.
— ПОШЛА ВОН ОТСЮДА! — Лада не кричала, она выплюнула эти слова. — Я не позволю вам нас стравливать. Не будет никакого отказа. Не будет вашей власти. Уходите, пока я не выставила вас силой.
Тамара Ильинична вскочила, опрокинув стул. Её лицо пошло багровыми пятнами.
— Ты ещё пожалеешь, дрянь! — выкрикнула она уже в коридоре. — Мой сын тебя на место поставит!
Когда дверь захлопнулась, Ладу затрясло. Она сползла по стене, но слез не было. Была только сухая, горячая злость. Вечером она всё рассказала Семёну. Она ждала, что он взорвется, позвонит матери, устроит скандал. Но Семён лишь тяжело опустился на диван, закрыл лицо руками и глухо произнес:
— Она не отступится, Лад. Ты же её знаешь. Может... может, подпишем какую-то бумагу, чтобы она успокоилась? А потом переиграем?
Ладу словно током ударило. Она посмотрела на мужа так, будто видела его впервые. Не было ни поддержки, ни защиты. Только жалкая попытка избежать конфликта.
— Ты серьезно? — прошептала она. — Ты хочешь, чтобы я унизилась? Чтобы я предала своих родителей, себя, ради её прихоти? Семён, ты сейчас говоришь не как мой муж. Ты говоришь как её собственность.
Он промолчал. Тиксование часов в коридоре казалось ударами молотка по крышке гроба их брака. Лада ушла в спальню и закрыла дверь. В эту ночь они спали в разных комнатах.
Часть 3. Советы под горячий кофе и холодное молчание
На следующий день Лада встретилась с Мариной. Подруга слушала, нервно ломая сигарету в пепельнице уличного кафе. Ветер трепал край скатерти, но Ладе было жарко от негодования.
— Она хочет меня обобрать. В открытую. А он молчит, Марин! Он просто молчит! — Лада едва сдерживала крик.
— Не вздумай, — Марина резко ударила ладонью по столу. — Не прогибайся. Если ты сейчас уступишь, она сожрет тебя с потрохами. Это тест. Проверка на вшивость. Если Семён сейчас не выберет тебя, зачем тебе эта квартира и этот Семён?
— Он боится потерять её деньги. Нам не хватит без них, — Лада сжала виски. — Мы потеряем задаток.
— Плевать на деньги! — Марина наклонилась вперед, её глаза горели. — Возьмите потребительский кредит, займите у черта лысого, но не берите у неё ни копейки на таких условиях. А Семёну скажи: или мы партнеры, или я забираю свои деньги и ухожу.
Лада вернулась домой решительной. Но поговорить не удалось. Семён был на работе до ночи, пришел серым от пыли и усталости, поел и упал спать. Это молчание между ними росло, как ядовитый гриб. Лада видела, что муж мучается, но его нерешительность убивала в ней уважение. Она начала подозревать, что он в тайне согласен с матерью. Что где-то в глубине души он тоже считает, что квартира должна быть его. Эта мысль разъедала её изнутри, как кислота.
Приближался юбилей Тамары Ильиничны. Отказаться идти было нельзя — это означало бы открытую войну, к которой Семён был явно не готов.
— Мы пойдем, — сказала Лада утром в субботу, застегивая серьгу. — Мы подарим ей этот чертов сервиз, о котором она мечтала. Мы будем улыбаться. Но если она заикнется о доле — я за себя не ручаюсь.
Семён кивнул, не глядя на неё. Он выглядел как человек, идущий на эшафот.
— Я разберусь, Лада. Обещаю, — буркнул он, но голос его звучал неубедительно.
Часть 4. Праздничный стол, залитый ядом
Квартира Тамары Ильиничны сияла чистотой. Стол ломился от закусок: здесь были и сложные салаты, и нарезки, и холодец, дрожащий в такт шагам гостей. Собралась вся родня: тетка Семёна — грузная женщина с громким голосом, двоюродный брат с женой, какие-то дальние племянники.
Лада и Семён вошли, натянув дежурные улыбки. Вручили огромную коробку с антикварным фарфоровым сервизом. Тамара Ильинична приняла подарок с царственным кивком, даже не распечатав.
— Спасибо, дети. Садитесь, — указала она на места в конце стола.
Первые два часа прошли относительно спокойно. Звучали тосты, звенели бокалы, гости нахваливали угощения. Свекровь сидела во главе стола, разрумянившаяся, довольная собой. Она чувствовала себя хозяйкой положения, вершительницей судеб.
Когда градус веселья повысился, Тамара Ильинична постучала вилкой по бокалу, требуя внимания.
— Я хочу выпить за своего сына, — начала она, обводя всех влажным взглядом. — За Семёна. Он у меня молодец. Трудяга. Квартиру покупает. Благодаря моей помощи, конечно.
Все одобрительно загудели. Лада сжала ножку бокала так, что стекло скрипнуло.
— Но знаете, что меня печалит? — голос свекрови стал приторно-горьким. — Есть люди, которые хотят воспользоваться добротой моего сына. Оттяпать кусок, который им не принадлежит.
За столом повисла неловкая пауза. Гости переглядывались, кто-то перестал жевать.
— Мама, прекрати, — тихо сказал Семён.
— НЕТ, я не прекращу! — Тамара Ильинична повысила голос, глядя прямо на Ладу. — Почему я должна молчать? Я дала огромные деньги! А эта... твоя жена... уцепилась в них мертвой хваткой. Не хочет по справедливости. Хочет всё себе! Я тебя, Семён, предупреждала: не вздумай Ладе долю выделять! Она тебя без штанов оставит!
— Тамара Ильинична, как вам не стыдно... — начала Лада, чувствуя, как краска заливает лицо.
— Мне?! — взвизгнула свекровь. — Это тебе должно быть стыдно! Приживалка! На шею села и ножки свесила! Люди добрые, вы посмотрите на неё! Мой сын пашет, я последнее отдаю, а она...
Гости зашушукались. Тетка Семёна громко хмыкнула: "Да уж, сейчас молодежь ушлая пошла". Кто-то робко сказал: "Тома, может не надо при всех?".
Лада встала. Её трясло. Она хотела что-то ответить, оправдаться, рассказать про родительскую дачу, про свои сбережения, но слова застряли в горле. Она чувствовала себя оплеванной, голой перед этой толпой жующих, равнодушных лиц.
И тут Семён вскочил. Стул с грохотом отлетел назад и ударился о сервант.
— ЗАТКНИСЬ! — этот крик был таким страшным, таким звериным, что все вздрогнули. Семён не просто кричал, он ревел, и лицо его перекосилось от бешенства, которого никто и никогда в нем не видел.
— Сёма, ты как с матерью... — начала было Тамара Ильинична, но осеклась, увидев глаза сына.
В них не было ни покорности, ни сомнений. Только чистая, концентрированная ярость. Семён схватил со стола тарелку с нетронутым заливным и с силой швырнул её на пол. Осколки и еда разлетелись веером, забрызгав дорогие обои и ноги гостей.
— Я СКАЗАЛ ЗАТКНИСЬ! — он ударил кулаком по столу, так что подпрыгнули бутылки. — Я терпел! Я думал, ты опомнишься! Но ты... ты не мать. Ты чудовище!
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Тамара Ильинична, вскакивая. — Я тебе денег дала! Жизнь устроила!
— ПОДАВИСЬ ТЫ СВОИМИ ДЕНЬГАМИ! — Семён трясся, его голос срывался на истерический фальцет. — Ты думаешь, ты меня купила?! Думаешь, можешь унижать мою жену?! Лада вложила больше тебя! Её родители без всяких условий отдали всё! А ты... ты торговалась! Ты меня шантажировала!
Он сделал шаг к матери. Она попятилась, испугавшись этого чужого, безумного человека.
— Я тебя презираю, — Семён выплюнул эти слова ей в лицо. — Ты жадная, злобная баба. Я возвращаю тебе твои проклятые деньги. Каждую копейку! Сейчас же! Чтобы духу твоего в нашей жизни не было!
Тамара Ильинична, не выдержав напора, размахнулась и звонко ударила сына по щеке. Звук пощечины прозвучал как выстрел.
Семён замер. На его щеке расцветало красное пятно. Он медленно провел рукой по лицу, а потом усмехнулся — жутко, криво.
— Спасибо, мама. Это было последнее, что меня держало.
Он схватил Ладу за руку, буквально выдергивая её из-за стола.
— Уходим. Быстро.
— Сёма, постой! — крикнула тетка, но он уже тащил жену в коридор, сметая на пути вешалку с одеждой.
— НОГИ МОЕЙ ЗДЕСЬ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ! — донеслось с лестничной клетки. Дверь захлопнулась с такой силой, что посыпалась штукатурка.
Часть 5. Пустота дороже золота
Лада и Семён сидели в машине. Семён дышал тяжело, со свистом, словно пробежал марафон. Его руки на руле дрожали мелкой дробью. Лада смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается горячая волна благодарности и... страха. Она никогда не знала, что её муж способен на такой бунт. Это был не просто скандал, это был взрыв плотины, копившей воду годами.
— Прости, — хрипло сказал он, не поворачиваясь. — Надо было раньше. Я дурак. Я думал, с ней можно по-человечески.
— Ты всё сделал правильно, — Лада накрыла его руку своей. — Ты меня защитил.
Семён достал телефон. Пальцы плясали по экрану, но он упрямо вбивал цифры.
— Вот. Перевод. Всё до копейки. Хорошо, что не успели внести задаток за квартиру.
— Но Сёма... нам же теперь не хватит, — осторожно сказала Лада.
— Хватит, — он зло усмехнулся. — Возьмем кредит. Купим однушку, но свою. Или продам почку. Мне плевать. Но её денег я не возьму.
...
В квартире Тамары Ильиничны было тихо, но совсем не уютно. Гости, наскоро доев и пробормотав нелепые оправдания, расползлись по домам, стараясь не смотреть хозяйке в глаза. Скандал вышел грандиозным, грязным, таким, о котором будут шептаться годами.
Тамара Ильинична сидела перед столом, заваленным грязной посудой. Салаты заветрились, вино в бокалах выдохлось. Осколки тарелки так и валялись на ковре в жирном пятне от заливного. Она всё ещё кипела от возмущения. "Неблагодарный! Щенок! Приползет еще, когда жена его оберет до нитки! Приползет прощения просить!" — думала она, нервно теребя край скатерти.
В тишине раздался звук уведомления на телефоне. Резкий, неприятный писк.
Тамара Ильинична схватила аппарат. "Ну вот, — пронеслось в голове, — пишет, извиняется. Понял, кто тут мать, кто деньги дает".
Она разблокировала экран.
Сообщение от банка.
Вам поступил перевод: 2 500 000 рублей. Отправитель: Семён Сергеевич В. Сообщение: «Подавись».
Телефон выпал из её рук и глухо ударился о стол. Экран продолжал светиться, показывая цифры с нулями.
Это были не просто деньги. Это был конец. Она вдруг с пронзительной ясностью поняла: он не придет. Он не извинится. Он больше не её маленький Сёма, которым можно управлять, дергая за ниточки чувства вины. Она перегнула палку. Она сломала её.
За окном уже не было ни солнца, ни дождя — просто наступала равнодушная ночь. Тамара Ильинична смотрела на грязную тарелку, где засох кусок торта, и чувствовала, как огромная, черная пустота заполняет комнату. Она осталась с деньгами. Со своей правотой. И с абсолютным, звенящим одиночеством, которое теперь будет её единственным спутником до самого конца.
Автор: Елена Стриж ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»