Ключ повернулся в замке с тяжелым, недовольным скрежетом, будто старая квартира сопротивлялась вторжению. Елена надавила плечом на массивную дубовую дверь, обитую потрескавшимся дерматином, и та неохотно поддалась, выдохнув в лицо спёртый воздух, пропитанный пылью, старыми книгами и слабым запахом «Корвалола».
— Ну вот мы и встретились, — тихо сказала Елена в темноту коридора.
Она нащупала выключатель — карболитовый, круглый. Щелчок прозвучал как выстрел. Под потолком тускло загорелась единственная лампочка в пыльном плафоне, осветив вешалку с чьим-то забытым серым пальто и горы коробок, громоздящихся вдоль стен.
Это наследство пришло заказным письмом в четверг. Тетя Софа, родная сестра бабушки, которую Елена видела от силы раз три в жизни, и то в глубоком детстве, внезапно отписала ей свою «двушку» в самом центре, в тихом переулке у Чистых прудов. Родственники, конечно, всполошились. Мама, вечно недовольная и подозрительная, сразу заявила, что тут что-то нечисто. Но нотариус был безупречен. И вот теперь Елена, сорокалетний экономист с вечной усталостью в глазах и ипотекой за спиной, стояла посреди этой квартиры, где остановилось время.
Телефон в кармане пуховика завибрировал. Сын.
— Мам, ну ты там как? Осмотрелась? — голос Дениса был бодрым и нетерпеливым. — Риелтор названивает.
Елена вздохнула, прижав трубку плечом к уху, стягивая сапоги.
— Скажи, что я перезвоню.
— Когда?
— Не знаю. Позже.
— Мам, давай без этого. Рынок живой, надо действовать. Квартира в таком районе — можем закрыть все долги! Сделаем ремонт у себя, машину обновим, ипотеку твою закроем...
— Денис, не торопи. Я только вошла. Тут работы... много работы. Вещи, мебель. Не могу же я все это просто выкинуть.
— Мам, это хлам! Совок. Кому нужны эти серванты? Вызывай контейнер, бригада все вынесет за пару часов. Не сентиментальничай.
— Я перезвоню, — она нажала отбой.
Сентиментальничать она не собиралась. Жизнь научила ее прагматизму. Десять лет без мужа, двое детей, работа от звонка до звонка — тут не до вздохов над чужими чашками. Но что-то в этой квартире мешало ей просто вызвать грузчиков. Может быть, тишина? Стены были толстыми, надежными, они хранили молчание десятилетиями.
Елена прошла в комнату. Паркет под ногами скрипел, но не жалобно, а как-то уютно, по-домашнему. Вдоль стен стояли шкафы, забитые книгами. На столе, покрытом вязаной скатертью, застыла фарфоровая балерина с отбитой рукой. В углу тикали огромные напольные часы, которые, казалось, отмеряли не минуты, а эпохи.
— Ладно, — скомандовала она сама себе. — Начинаем.
Она переоделась в спортивный костюм, повязала голову косынкой и принялась за разбор завалов. Начала с серванта. Хрусталь, помутневший от времени, расписные тарелки, стопки льняных салфеток, ни разу не использованных, с этикетками советских фабрик. Все это складывалось в коробки: «На дачу», «Раздать», «Выбросить».
К вечеру спина ныла, а в горле першило от пыли. Елена решила сделать перерыв. Она пошла на кухню, отмыла чайник, нашла в шкафчике банку с заваркой — на удивление, запах был еще крепким. Заварила чай, села на табурет у окна. За окном падал мокрый снег, размывая огни фонарей.
Елена чувствовала себя странно. Ей казалось, что хозяйка квартиры, эта загадочная тетя Софа, все еще здесь. Наблюдает. Не злится, нет. Скорее, ждет чего-то.
Вернувшись в комнату, Елена подошла к массивному письменному столу. Он был двухтумбовым, покрытым зеленым сукном. Ящики выдвигались туго. В верхнем лежали квитанции, очки, ручки. В среднем — какие-то грамоты, открытки с 8 Марта. А вот нижний ящик был заперт.
Ключа нигде не было. Елена подергала ручку. Заперто на совесть. Любопытство, которое, казалось, умерло в ней еще в школьные годы, вдруг проснулось. Она сходила в прихожую, взяла из ящика с инструментами плоскую отвертку.
— Прости, тетя Софа, — прошептала она. — Но инвентаризация есть инвентаризация.
Замок хрустнул и сдался. Елена выдвинула ящик.
Там не было ни денег, ни облигаций, ни сбережений, на которые так надеялась ее мама. На дне лежали три толстые тетради в клеенчатых обложках. И перевязанная бечевкой пачка черно-белых фотографий.
Елена достала тетради. На первой, синей, размашистым почерком было выведено: «1951 год». На второй — «1968». На третьей — «1985».
Дневники.
Она хотела отложить их. Чужие тайны, зачем они ей? Но рука сама потянулась к обложке. Она открыла вторую тетрадь наугад.
«15 мая. Сегодня видела Анну. Она даже не поздоровалась. Прошла мимо, гордая, красивая, в новом плаще. А ведь я знаю, что этот плащ куплен на деньги, которые я передала через маму. Боже, за что мне это наказание? Видеть, как растет моя кровиночка, и не сметь подойти, не сметь обнять...»
Елена нахмурилась. Анна — так звали ее маму. Но при чем тут «моя кровиночка»? Тетя Софа была бездетной, все в семье это знали. Всю жизнь проработала в архиве, жила тихо, ни с кем не водилась. А бабушка, Галина Васильевна, всегда говорила о сестре с пренебрежением: «Пустоцвет, ни семьи, ни флага».
Елена перевернула страницу.
«20 июня. У Аннечки выпускной... Галя поправляла ей бант. Галя... Моя сестра. Мой тюремщик и мой спаситель. Если бы не она, что было бы с девочкой? Детдом? Позор? Отец бы меня убил. А так — у девочки есть семья, есть "мама" и "папа". Только я — никто. Тетка-приживалка, которая дарит странные подарки».
Дыхание перехватило. Елена медленно опустила тетрадь на колени.
«Моя кровиночка». «У девочки есть мама и папа». «Тюремщик и спаситель».
Нет. Это невозможно.
Она схватила первую тетрадь, за 1951 год, и начала лихорадочно листать страницы.
«Февраль 1951. Родилась. Девочка. Галя забрала ее сразу, даже не дала подержать. Сказала: "Чтобы не привыкала". Я только услышала крик. Такой сильный, требовательный крик. Моя девочка хочет жить...»
«Март 1951. Приходил Володя... Спросил: "Где ребенок?". Я сказала, что умерла при родах. Он заплакал и ушел. Прости меня, Господи, за ложь... Галя запретила. Она сказала: "Ты, Софка, гулящая, ты ребенка испортишь. А у меня семья крепкая, муж партийный. Мы воспитаем человека. А ты забудь. Ты просто тетя. Иначе я всем расскажу, от кого она"».
«Апрель 1951. Видела ее в коляске. Галя гуляла в сквере. Я спряталась за деревом. Так хотелось подойти, посмотреть на личико... Но нельзя. Нельзя».
Елена выронила тетрадь. В ушах зашумело.
Получается... Бабушка Галя, строгая, властная Галина Васильевна — не родная мать ее маме? А мама... Мама всю жизнь считала Софу чудаковатой родственницей.
Елена вспомнила. Семейные застолья. Тетя Софа всегда сидела на краю стола, молчаливая, с грустной улыбкой. Она всегда приносила Елене конфеты — дорогие, импортные, какие бабушка считала «неприличными». И смотрела на нее как-то жадно, пронзительно. А бабушка Галя всегда одергивала: «Софья, не балуй девку!».
Один раз Софа подарила Елене куклу — настоящую, фарфоровую, в кружевном платье. Бабушка отняла ее сразу же: «Это слишком дорого. Мы не нищие, чтобы принимать такие подарки». Кукла исчезла. Елена плакала три дня.
А Софа... Софа просто сидела и молчала. Только губы дрожали.
— Господи... — выдохнула Елена.
Она схватила пачку фотографий. Развязала бечевку.
Вот молодая женщина, смеющаяся, с копной кудрявых волос. Подпись на обороте: «Софа, Гагры, 1950».
Елена поднесла фотографию к лицу. Посмотрела на себя в зеркало над столом. Потом снова на фото.
Тот же разрез глаз. Та же ямочка на подбородке. Те же высокие скулы.
Не мама. Она сама. Елена была точной копией молодой Софы.
А вот другое фото. Та же Софа держит на руках сверток с младенцем. Лицо заплаканное, испуганное. Рядом стоит Галина — прямая, жесткая, губы сжаты в тонкую линию. Она не обнимает сестру. Она словно конвоирует ее.
Елена встала. Прошлась по комнате. Паркет скрипел, теперь уже тревожно.
Вся история их семьи — «интеллигенция, моральные устои, крепкая советская семья» — все это была декорация. Спектакль, срежиссированный жесткой рукой Галины Васильевны.
Она вернулась к столу. Пальцы сами потянулись к последней тетради — за 1985 год. Год, когда родилась сама Елена.
«10 апреля. Родилась Леночка. Внучка. Моя внучка. Галя позвонила, сказала сухо: "Родила твоя. Девочка. 3200. Здоровая". Я плакала от счастья. Хотела побежать в роддом... но Галя сказала: "Сиди дома. Не позорь нас"...»
«15 апреля. Сегодня Галя привезла Аню с ребенком. Я стояла в коридоре, смотрела издалека. Леночка спала. Такая крошечная. Пальчики сжаты в кулачки. Я хотела подойти, но Аня отвернулась. Галя сказала: "Иди, Софа, не мешай". Я ушла на кухню и заплакала над раковиной, чтобы не слышали».
«3 мая. Купила для Леночки серебряную ложечку. С гравировкой "Елене". Хотела отнести, но передумала. Галя скажет опять, что слишком дорого. Спрятала в ящик. Когда-нибудь отдам. Когда Леночка вырастет».
Елена открыла верхний ящик стола. Порылась в квитанциях. Нащупала что-то холодное.
Серебряная ложечка. Потемневшая от времени. С гравировкой «Елене».
Она сжала ложечку в ладони. Металл был холодным.
Перелистнула дальше.
«Декабрь 1985. Галя позвонила, пригласила на Новый год. Сказала: "Приходи, но без подарков. Не надо". Я все равно купила Леночке игрушку — мишку плюшевого. Принесла. Галя встретила в дверях и забрала пакет, даже не показав Ане. "Спасибо, Софа. Можешь идти". Я простояла два часа в автобусе, чтобы провести у них десять минут в прихожей».
Елена закрыла тетрадь. Слезы текли по щекам, но она не вытирала их.
Она плакала не о себе. Она плакала о Софе. О женщине, которая всю жизнь прожила в тени своей «правильной» сестры, лишенная права называться матерью и бабушкой, но сохранившая любовь. Которая покупала подарки и стояла в коридоре. Которая прятала серебряную ложечку и ждала.
Ждала, когда ее наконец-то увидят.
Теперь понятно было все. Почему мама такая... отстранённая. Она выросла без тепла. Галина Васильевна выполняла долг, «воспитывала человека», но любить не могла. Потому что каждый раз, глядя на дочь, видела грех сестры. Чужой грех, который она согласилась прикрыть своим именем. За это она требовала благодарности. Вечной благодарности.
И Софа платила. Всю жизнь.
Телефон зазвонил. Мама.
Елена вздрогнула. Посмотрела на экран. Долго смотрела на имя «Мама». Потом взяла трубку.
— Алло? Лена? Что случилось? Денис звонил, говорит, ты странно себя ведешь.
— Мам... — голос Елены дрожал. — Ничего не случилось. Я просто... разбираю вещи.
— Зачем тебе это? — в голосе мамы послышалось раздражение. — Выброси все и продай квартиру. Софа была странная всю жизнь, и вещи у нее странные. Не копайся в чужом.
— Мам, я нашла... — Елена запнулась. Сказать? Не сказать?
Что это изменит? Маме семьдесят четыре года. У нее больное сердце. Прошлое не вернешь.
— Что ты нашла?
— Фотографии. Ты на Софу очень похожа. Особенно молодая.
Пауза.
— Похожа? — голос мамы стал глухим. — Я на нее не похожа. Мы с ней совсем разные.
— Нет, мам. Очень похожа. Один разрез глаз. Одна ямочка на подбородке.
Снова пауза. Долгая.
— Лена. Оставь это. — В голосе мамы появились стальные нотки. — Продай квартиру и забудь. Не копайся в чужих вещах. Это... это нехорошо.
— Мам, а ты никогда не задавалась вопросом, почему Софа так на тебя смотрела? Почему дарила такие дорогие подарки? Почему...
— Хватит! — голос мамы сорвался. — Я не хочу это обсуждать. Софа была моей теткой. Точка. Больше ничего не было и не надо ничего придумывать!
Она бросила трубку.
Елена медленно опустила телефон.
Мама знала. Или подозревала. И не хотела знать точно.
Может, так лучше?
Она встала, подошла к окну. Снегопад прекратился. В окнах напротив загорались огни — люди возвращались домой, к своим семьям, к своим историям.
Елена оглядела комнату. Шкафы с книгами. Выцветшие обои. Фарфоровая балерина с отбитой рукой. Часы, которые все еще тикали.
Это не просто вещи. Это свидетели. Свидетели любви. Несчастной, скрытой, но настоящей.
Здесь Софа писала дневники. Здесь она плакала. Здесь она хранила фотографии и серебряную ложечку. Здесь она ждала.
Елена не могла отдать это чужим людям.
Телефон снова зазвонил. Денис.
— Мам, ты чего бабушку расстроила? Она мне названивает, говорит, что ты какую-то ерунду несешь про Софу.
— Это не ерунда.
— Мам, да какая разница? Продай квартиру, закроем долги, все будут счастливы.
— Денис, — твердо сказала Елена. — Квартира не продается.
— В смысле?
— Я буду делать тут ремонт. Буду здесь жить. Иногда.
— Зачем тебе две квартиры? Мам, это просто старое жилье!
— Нет, — она посмотрела на дневники, на фотографии, на серебряную ложечку. — Это дом. И пока я не разберусь со всем до конца, ни о какой продаже речи не будет.
— Но мам...
— Разговор окончен, Денис.
Она положила трубку и выключила звук.
Села за стол. Провела рукой по зеленому сукну. Открыла последнюю страницу дневника за 1985 год.
Там была незаконченная запись, сделанная дрожащим почерком:
«Если ты читаешь это, Леночка, значит, меня уже нет. Прости меня. Я не была тебе бабушкой при жизни, но я любила тебя. Каждый день. Каждую минуту. Я откладывала деньги. Я берегла фотографии. Я ждала, что когда-нибудь ты узнаешь правду и не осудишь меня. Не осудишь нас — меня и твою маму. Мы обе были жертвами. Я — жертвой своего греха и слабости. Анна — жертвой чужой лжи. Ты же, милая моя девочка, будь счастлива. Будь свободна. Не дай прошлому украсть у тебя будущее. Живи. Просто живи. И если можешь — прости. Твоя Софа».
Елена закрыла дневник. Положила руки на стол и долго сидела неподвижно.
В квартире было тихо. Только часы отсчитывали секунды.
Она поднялась, прошла в прихожую. Достала из сумки паспорт. Вернулась к столу. Открыла чистую страницу в своем ежедневнике.
И написала:
«9 января. Сегодня я узнала правду о своей семье. Бабушка Софа — не тетя, а настоящая бабушка. Всю жизнь она молчала и любила издалека. Теперь я понимаю, почему она оставила мне эту квартиру. Она не просто оставила мне дом. Она оставила мне правду. Спасибо тебе, бабушка. Я не продам твой дом. Я буду беречь его. Я буду беречь твою память. Прости, что узнала так поздно».
Она закрыла ежедневник. Встала. Подошла к дивану и легла, не раздеваясь.
Страх перед будущим, перед кредитами, перед одиночеством — все отступило. Она чувствовала себя частью чего-то большего. Звеном в цепи. Сильным звеном.
Если бы Софа тогда не решилась родить, вопреки всему, не было бы ни мамы, ни Елены, ни Дениса. Жизнь продолжается. Несмотря ни на что.
В темноте квартиры что-то тихо скрипнуло. Может быть, половица. Может быть, ветер за окном.
А может быть, тетя Софа — нет, бабушка Софа — наконец-то выдохнула спокойно, зная, что ее тайна в надежных руках.
И что она больше не «никто».
Она — бабушка.