Вскоре в селе появился лекарь. Тот самый Лев Романович, который вылечил конюха Игната, и который приезжал, когда хворал Мишенька.
Теперь он в дом Семена Тарасова явился - тот братом был Егору Петровичу, кузнецом с золотыми руками - всю округу своими изделиями кованными снабжал, и деньги у него водились. Оттого по совету брата он и пригласил Льва Романовича из города, когда его супруга Шура приболела.
Глава 1
Глава 2
На следующий день Егор Петрович велел невестке отнести мёду и молока к своему брату, да Льва Семеновича угостить, в благодарность за его помощь.
Она шла, думая о своём: о том, что Мишка капризничает, о новом способе засолки грибов, который ей подсказал Матрёна. Аксинья улыбалась - её подружка обещала научить её разбираться в травах, ведь сборы у Матрёны знатные получались, как у всякой травницы.
Дойдя до дома дяди мужа, Аксинья переступила порог и замерла.
Молодой лекарь стоял у стола, заставленного склянками и книгами в тёмных переплётах. Высокий, в белой, не по-деревенски сшитой рубашке . Пальцы, которыми он перебирал склянки, были тонкие, белые, без привычных ссадин и загрубелостей, как у Тихона.
Увидев Аксинью, он узнал её. Вытер пальцы полотенцем и улыбнулся:
- Здравствуйте, Аксинья Демьяновна. Как ваш сынок Мишенька, не хворает больше?
- Доброго дня, Лев Романович. Нет, только капризничает иногда. Отец и нянька избаловали его, сладу с ним нет. Я вот вам мед принесла и молока, она вытащила из корзинки два горшочка. - Егор Петрович велел передать.
Она поставила в угол корзинку, где был еще один горшочек с мёдом для Семена Петровича и его жены, и улыбнулась.
– Благодарю вас, – сказал он и широко улыбнулся ей в ответ, а она почувствовала, как жар поднимается к её щекам. Ей стало стыдно за свои огрубевшие руки, за косу, спрятанную под косынкой, да простое платье, в котором по двору управлялась. Да что с ней? Когда несколько месяцев назад Лев Романович приезжал к её сыну, у неё даже в мыслях не было с интересом на него посмотреть.
– Вы не хотите присесть? – спросил он, вежливо указывая на табурет.
– Нет, нет, я побегу. Вот, скажете дяде, что я и ему принесла мёд.
И выбежала, спотыкаясь о порог. Бежала по улице, и сердце колотилось у неё, но не от быстрой ходьбы, а от чего-то другого. Стыда? Волнения? Да что же с ней?
Дома её встретил Тихон.
- Уже вернулась? Быстро ты.
- Оставила корзинку, чего мне больную беспокоить? - коротко ответила Аксинья и вошла в дом.
Но с этого дня что-то перевернулось в ней. Она стала ловить себя на том, что думает о враче, о его белой рубашке, о его улыбке...
И она стала чаще появляться в доме Семена Тарасова.
Поводы находились сами собой: то будто кажется ей, что у Миши живот болит, то вдруг он капризничает и плохо спит и надо лекарю показать. То у неё самой голова болит.
Лев Романович всегда был приветлив, говорил с ней, как с равной, рассказывал о том, в каких городах ему удалось побывать, и как он, младший сын обедневшего дворянина смог поступить в университет и освоить врачебное дело. Говорили они тогда, когда больная спала, а больше в избе никого не было.
Лев Романович будто бы сам нетерпеливо теперь ждал невестку Тарасовых. Хоть и шла его пациентка на поправку, но всё же лечение должно быть длительным, да и платят ему тут больше, чем в его городе, где о нем мало еще кто знает.
– Вы знаете, Аксинья, – сказал он однажды, глядя на неё поверх книги, – человек рождён для свободы, а мы часто сами строим себе клетки из долга, из привычки, из страха. И сидим в них, боясь выглянуть, боясь, что нас осудят.
Она сидела на табурете и слушала. Слова его западали в её душу. Она смотрела на его руки, перелистывающие страницы, на тонкие черты лица, и сравнивала с грубым, загорелым лицом Тихона. И её собственная жизнь, её дом, её муж стали казаться ей той самой клеткой. Тесной и душной.
Однажды, когда она передавала ему пирог, что свекровь испекла для лекаря и для Семена, Аксинья коснулась его руки. Он не отдернул свою руку, а наоборот, на мгновение прикрыл её своей ладонью.
– Вы вся в работе, – тихо сказал он. – Ваши руки многое повидали. Но в глазах у вас тоска птицы, которой подрезали крылья.
Она вырвала руку, и вспыхнула, покраснев.
- Простите, мне надо идти.
Дома Аксинью всё стало раздражать. Она срывалась на Тихона по пустякам, даже за то, на что раньше внимания не обращала.
– Ишь, как чавкаешь! – вдруг резко сказала она, когда он ел щи, придя на обед. – А руки? Ты когда-нибудь отмоешь их дочиста?
Тихон отложил ложку и посмотрел на неё удивлённо.
– Ты чего это? Разъярилась, словно кошка.
Она не отвечала, а встала и стала с яростью чистить котелок. Он видел её метания и подозревал неладное. Видел, как она стала чаще прихорашиваться перед тем, как к Матрёне сбегать... Ох, не нравилась ему эта дружба, не нравилась. Но вроде бы ничего плохого не происходило. Матрёна ни словом об их любви не обмолвилась, да и Аксинью привечает, советы ей какие-то дает. Только вот последнее время Аксинья словно домой приходить не хочет.
А еще лекарь этот... С какой радостью она бегает в дом дядьки, когда надо передать что-то для него или для его жены! Раньше она могла кого-то послать, даже Зинаиду-няньку, а теперь сама бежит, да задерживается там.
Как-то вечером, когда Мишка уже спал, а они сидели при тусклом свете лучины, Тихон не выдержал:
– Ты будто бы рада лишний раз с лекарем поговорить.
Аксинья вздрогнула, но взяла себя в руки и спросила:
– А что тут такого? Он умный. Книжки показывает, о городе рассказывает. Не то что здесь – только и разговоров, что про коров да про дождь или засуху. Вот уедет Лев Романович, и опять поговорить не с кем будет. Разве что с Матрёнушкой, дочкой конюха, но она с утра до вечера в поле, а вечером едва язык от усталости ворочается. Ты ревнуешь? Брось, не мил он мне, как мужик. Я мужняя женщина, и верной буду. А с умным человеком завсегда поговорить интересно.
- Разговоры, это, может, неплохо. Но жизнь не из разговоров складывается, она вот тут, в доме. Муж, ребенок...
– Муж, который с сыном больше разговаривает, чем с женой. Молчун!
Она топнула ногой и ушла в комнату.
***
Тихон работал, как одержимый. Его коса взлетала и опускалась, скашивая траву.. Работа была ему отдушиной - трудясь, не нужно было подбирать слова, не нужно было ломать голову над тем, что творится в душе у жены, почему её глаза смотрят куда-то мимо него, а в глазах теперь не просто равнодушие, а холод.
Он видел, как она тоже работает, граблями сгребая сено в копны. Движения её были резкими, почти злыми. Платок съехал на затылок, а лицо раскраснелось от жары, но взгляд её то и дело останавливался на крыше дома его дяди. Там, где был лекарь.
- "Быстрее бы уж тетка выздоровела и он смылся отсюда", - со злостью думал Тихон, оттачивая косу бруском.
Вечером Миша капризничал, а Аксинья мыла его в корыте резкими, отрывистыми движениями.
– Тише ты, - не выдержал Тихон, сидевший на лавке и чинивший упряжь. - Поласковее надо.
- На, сам мой его, коли Зину на три дня отпустил, да ласковый такой!
- Аксинья, — сказал он глухо, с усилием выговаривая каждое слово. — Хватит. Поди выпей чаю, да успокойся.
Подойдя к корыту, он стал мыть сына.
Глянув на часы, Аксинья пожала плечами:
- К Матрёне схожу. Её отец тоже в город уехал вместе с родителями. Она чай мне успокаивающий заварит. Скоро приду.
Развернувшись, она ушла.
Уложив Мишу спать, Тихон вышел на крыльцо, а затем на улицу, услышав лай соседского пса.
Вдруг он замер - по дороге шла дочь конюха.
- Здравствуй, Матрёна, ты откуда?
- Так оказия со мной приключилась, - улыбнулась она застенчиво, - после работы в поле пошла на реку искупаться, да выплыла и прилегла на бережок. Разморило меня так, что уснула. Проспыаюсь, а уж темнота на село опустилась. А ты чего такой удивленный?
- Ничего, Матрён. Аксинья к тебе не заходила?
- Нет, обещалась в субботу. Ты ведь против, я знаю. Но... У неё кроме меня и вас никого нет. Ты не думай...
- Я знаю. Спокойной ночи, Матрёна, - произнес он, стараясь не показывать злость и вошел во двор.
Собравшись, он пошел к дядьке и узнал, что лекаря в доме нет - он пошел прогуляться по селу. В том, что Лев Романович с его женой, теперь сомнений не было.
Когда Аксинья вернулась, то встретилась лицом к лицу с мужем.
– Уходи к нему, - тихо, почти шёпотом сказал Тихон. - Иди, держать не стану. Но и сына не отдам. Будь свободной, раз здесь тебя всё тяготит.
- Ты чего, Тихон? Совсем ополоумел? - со страхом спросила она.
- Я не позволю себя позорить. И олухом себя выставлять тоже не позволю!
Пока родителей нет - собирай вещи и уходи. Тетка на поправку пошла, слыхал я, что лекарь этот со дня на день к себе домой возвращается. Вот и уезжайте сегодня же, не доводите меня до греха.
- Тихон...
- Я уйду, пока ты вещи собираешь.
Подняв на руки сонного сына, Тихон завернул его в простыню и пошел в дом к Матрёне. Увидев его, девушка прижала руки к щекам.
- Ты чего?
- Пустишь? Я тебе всё расскажу.
И пока Миша спал, Тихон рассказывал Матрёне про то, что не вышло у них с Аксиньей полюбить друг друга, и что сын ей будто бы в тягость.
- Она не уйдет, слышишь? Не уйдет она. Разве может баба своего дитя оставить? Можно мужа не любить, да вот ребенка ни одна мать не бросит.
- Утром и поглядим.
А на следующий день всё село гудело - невестка Тарасовых уехала из села в ночь вместе с лекарем.
Вернувшиеся из города Егор Петрович и его жена Наталья были в ярости. Тут же запрягли коней и отправились в соседнее село к родителям Аксиньи. Вернулись уже в полночь и потребовали, чтобы сын ехал к Льву и возвращал жену.
- Нет, - ответил он. - Я не буду её возвращать. Я её выпустил, словно птицу из клетки, а она тут же улетела, оставив в ней своего птенца.
- У неё ребенок есть, что за ерунду вы сотворили? Сам лично дурь из неё выбью! - стучал по столу кулаком Егор Петрович.
- Батя, это моя жена и мне с ней разбираться. Не лезь. Никому не будет счастья от её возвращения. И с этого дня не жена она мне, не буду я её таковой считать.
****
Нянька Зинаида, придя на следующий день, сразу всё поняла .
– Ушла, значит. Я так и думала, что рано или поздно она или руки на себя наложит, или полюбится ей кто-то.
- С чего вдруг? - спросил Тихон.
- Да с того, что не мило ей всё было. И ребенка своего не любила, вот уж невидаль! И к вам без ласки и доброты.
- Тихон, - Наталья подошла к нему. - Может, одумается она и вернется к сыну?
- Он не нужен ей. И я тоже ей не нужен. Да и не чувствую я тоски и боли от её ухода... Пусть, мама, всё останется, как есть. А я буду с ней разводится.
***
В то время не расписывались молодые, а венчались в церкви, да записи в сельской управе делали. Вот и добился Тихон, чтобы там новую запись сделать.
В один из вечеров, когда Зинаида ушла, уложив Мишу спать, Тихон вышел на крыльцо. Стоял, курил самокрутку, а потом вышел со двора и направился к дому Матрёны.
Он не думал ни о чем, кроме простого человеческого тепла, которого ему так отчаянно не хватало сейчас. И которое, он знал, было в доме дочери конюха.
Огонёк в окне у Матрёны горел долго той ночью. Она не спала и сидела за прялкой, но веретено крутилось вяло, нить то и дело рвалась. Отец ночевал в конюшне, так как конь захворал, и она вновь, как и много ночей ранее, оставалась в доме одна..
И вдруг девушка услышала скрип калитки. Она поднялась и подошла к окну, увидев в темноте огонек от его папиросы. Он стоял с той стороны окна и смотрел на неё.
Матрёна прошла к двери и открыла её.
– Войди, – прошептала она, отступая.
Тихон шагнул внутрь, закрыв за собой дверь и обнял девушку, прижав её к себе.
Матрёна молчала. Она боялась пошевелиться.
– Зачем ты пришел, Тихон? – наконец выдавила она.
- Я пришел, чтобы сказать тебе, что все эти три года, что прожил с Аксиньей, любил только тебя.
- Поэтому она ушла, - с укором произнесла Матрёна. - Она не чувствовала твоей любви.
- Я старался, не показывал ей, что люба мне другая. Только вот оказалось, что и я ей был не нужен.
- Тихон, а что дальше? Что дальше с нами будет?
- А дальше я не позволю никому решать мою судьбу. Ты ведь тогда соврала, что за Петра замуж выходишь, а сама... Ты... Почему ты так сделала?
- Потому что я хотела для тебя счастья.
- Милая моя, - он обнял её и прошептал: - Давай больше никого слушать не будем. Захочет отец меня выгнать, что же, на то его воля. У меня руки есть, денег скопил, сами проживем. Только, прошу, не гони меня больше.
Матрёна посмотрела на него, слеза катилась по её щеке.
- Что люди скажут? Начнут судачить, что ты извел Аксинью ради того, чтобы на мне жениться. Да и как жить мы будем, коли венчан ты с другой?
- Я не хочу больше слышать о том, что кто-то недоброе сказать может. Я хочу жить здесь и сейчас, а перед Богом я потом отвечу.
ЭПИЛОГ
Не смели больше родители Тихона лезть в жизнь сына. Поняли, что однажды уже наломали дров. Глядели они на Тихона и на Матрёну, которую он в дом привел, и понимали - они были неправы. Вон, какая любовь меж ними. Не видели они ни раз при Аксинье, чтобы глаза их сына так сияли!
Матрёна хозяйственной была, и ласковой. Удивились Тарасовы, когда она попросила няньку из дома убрать и заявила, что отныне сама Мишу воспитывать будет и следить за ним, что мальчику любовь и ласка женская нужна, чего няня дать не может.
Зина, впрочем, ушла в няньки в другую семью, получив хороший расчет.
Матрёна родила дочь Любу в 1918 году после революции. Егор Петрович половину коней отдал тем, кто был на стороне большевиков, так как сам поддерживал свержение царя.
Семья продолжала вести хозяйство и растить детей. Матрёна в 1923 году сына Павла родила, но и Мишу сынком звала, ласкова с ним была, да приветлива. К тому времени Матрёна и Тихон расписались в ревкомитете.
Когда в селе стали говорить о коллективном хозяйстве, Егор Петрович уже нос по ветру держал. Сам первый вызвался отвести в колхоз двух коров, да коней, оставив себе две лошади да птицу. Земельный надел так же выделил колхозу и стал там бригадиром полевых работ, а Тихон был при нем.
Конечно, уже не было того богатого хозяйства после двух голодных периодов начале двадцатых и в начале тридцатых, но всё же и двор не был пуст.
Дом Тарасовых по-прежнему принадлежал им, но внутри он стал иным. Не было так зажиточно как раньше, но зато спокойно и уютно. Занимая должность при сельском совете и будучи ударником в колхозе, Егор Петрович не переживал за своё будущее и за будущее своих детей.
Миша называл Матрену мамой, для него она и была ею – той, кто вынянчила, выучила, кто сидела с ним ночами у печи, когда болел, кто первая радовалась его успехам в школе. Аксинью он не помнил, да о ней больше в семье не говорили. Будто и не было её совсем.
Когда началась Великая Отечественная война, не было уже в живых Игната Семеновича, конюха.
Егор Петрович был не в призывном возрасте, зато Тихон и Михаил ушли на фронт. Вернулся оттуда живым только Миша...
И Матрёна с детьми была для супругов Тарасовых утешением, женщина была той, кто дохаживал свёкров до их последнего дня.
Дочь конюха стала любимицей в семье тех, кто когда-то отверг её, о чем много раз они пожалели.
Спасибо за прочтение!