1913 год
У Игната месяца два назад кашель начался, хриплый и удушающий. Чтобы не разбудить свою дочь Матрёну, он молча натягивал сапоги, выходя во двор. Прокашлявшись, мужик умывал лицо ледяной водой, управлялся по двору и шел на работу в конюшню к Тарасовым, у которых конюхом служил.
Вот и в тот день он ушел спозаранку, придя домой на обед. В избе уже пахло щами и травяным чаем - это Матрёнушка с утра управилась.
- Как на конюшне? - тихо спросила она, подавая отцу обед.
- Да как обычно. Буян вон в стойле опять все разбросал, Сашка говорит, что беспокойно вел себя всю ночь. Ночка вот-вот родить должна, а у Серого нога заживает - толковый лекарь коню достался, уж не чаял я, что он выкарабкается.
- Ну, хорошо, - Матрена опустила глаза и стала хлебать щи деревянной ложкой.
Ела молча, что не было похоже на неё. Обычно она разговорчивая, отец её и называл шутя "девчушкой-болтушкой".
- А ты чего молчишь? - спросил Игнат, вдруг подняв глаза. - Уж не больна ли?
- Нет. Всё хорошо.
- О барчуке своем думаешь? Григорьевна говорит, что ты лясы с ним у колодца точила. Ты это брось, Матрёнка! - погрозил он пальцем.
- Папа, а если люб он мне? - тихо спросила дочь, подняв на него глаза.
Игнат стукнул кулаком по столу и свирепо произнес:
- Глупостями голову забиваешь? Разве не говорили мы о том? Тишка погуляет с тобой, да на ровне женится, а ты будешь порченой, никому не нужной, и как тебя замуж выдавать? Кто посватается к тебе? Какой-нибудь только конопатый, да хромой, или младший сын в такой же нищей семье, как и мы! Вот возьму и за Петруху замуж выдам тебя, чтобы позору не было!
- Батя, мы же ничего плохого не делаем.
- Ты, может, ни о чем плохом и не помышляешь, а Тихон парень молодой, да горячий. А если Тарасов-старший прознает, да уволит меня с конюшни? Жить мы как будем, ты подумала? Выброси это все из головы - Тихон из семьи людей с достатком, образованный, учителей вон ему нанимали, а ты даже имя свое написать не можешь!
Швырнув ложку в пустую тарелку, Игнат вышел из дома и направился на конюшню. Ну дочь! Ну доставит она ему хлопот с этим барчуком!
Конечно, Тарасовы не были никакими дворянами, и титулов не имели. Но и не бедными людьми были. По всей округе славились они своими конями, да мельница у них исправно работала, а поля были засеяны гречихой и рожью. Большое хозяйство было у Тарасова, и сын у них единственный, да любимый. Разве же дозволят, чтобы он женился на дочке конюха?
Матрена была вторым ребенком у Игната и Агафьи Кривцовых. Первый сын в младенчестве уснул навсегда. Просто не проснулся однажды и всё. После Матрены трижды скидывала его супруга Агафья, а потом доносила, но вместе с ребеночком и померла при родах.
Не женился больше Игнат, жил с дочкой вдовцом, и замуж мечтал выдать Матрёну за хорошего работящего парня, который бы и дом поставил, и корову бы завели, и детишек бы нарожали. А тут, едва семнадцать справили ей, так голову глупышка потеряла от Тихона, что барчуком в селе прозвали.
***
Тихон возвращался с поля поздно и уставший, он был похож не на барчука, кем его кличут в селе, а на батрака. Он шёл мимо речки, рядом с берегом которой стояла небольшая изба Кривцовых и вдруг увидел Матрёну. Она стояла по колено в воде и полоскала белье с такой силой, будто злилась на ткань.
Он остановился и крикнул:
- Эй! Ты же простудишься! Вылези из воды, она ведь ледяная еще, не прогрелась!
Она обернулась.
- Да уж, не теплая, - улыбнулась девушка, выжимая полотенце.
Он замялся на миг, но потом скинул сапоги. Подвернув штанины и войдя в холодную воду, парень стал помогать Матрёне полоскать белье.
- Ты чего удумал? Вылези. Увидит кто, на смех поднимет. Виданое ли дело, чтобы мужик бабе помогал белье в реке полоскать? Да к тому же ты...
- Кто? Барчук? Коли зажиточно живем и батраков имеем, значит, я в праздности живу? - он усмехнулся, отжимая рубаху Игната. - Ты не отвлекайся, быстрее закончим, быстрее из воды вылезем. Отец в конюшне?
- В конюшне. Спасибо, Тихон.
Они управились быстро, а когда вышли на берег, Матрёна спросила:
- А ты чего вообще тут один ходишь? Откуда брёл, али просто гулял?
- На поле был, проверял, как рожь взошла. Отец велел.
- А-а… - протянула она, отжимая подол юбки, - ну, и как?
- Плохо. После ливней и градов всё поле поплыло.
- У нас на огороде тоже так вышло. Отец злился, заново всё засаживая, а ведь семян не так много осталось..
- Да уж, весна такая, что может без урожая нас оставить, - усмехнулся он.
- Пойду я, Тихон, пора мне. Сговорилась я со Стерльцовым, что с детишками его за плату посижу, в город он уезжает.
- Часто ты с ними сидишь. Не обижает в оплате? - спросил он.
Матрена вздохнула. Она была в няньках у рыбака Стрельцова и платил он ей преимущественно рыбой.
- По средам и субботам.
- Слушай, если хочешь, то я могу попросить отца, чтобы тебя в дом взяли. Там хоть в тепле работать, матушке по хозяйству помогать, и мы будем чаще видеться.
- Не надо, - сказала она резко. - Не пойду я в твой дом и не буду прислугой матушки. Ты разве не понимаешь, что не быть нам вместе? Рано или поздно женят тебя на ровне, а я буду ей чай подавать, да юбки её стирать?
- Матрёна, - он сделал к ней шаг, но она отступила.
- Не надо Тихон, увидит кто.
- Завтра я буду у мельницы, приходи после полудня. Придешь?
Матрёна на миг задумалась, а потом кивнула.
***
Слух пошёл про них от Федьки-пастуха. Тот видел, как Тихон сидел у мельницы с Матрёной на бревне, приобняв.
- Видел, - сказал Федька за обедом в избе Кузьмича, - как барчук наш у мельницы с Игнатовой дочкой сидит, руку на неё по-хозяйски положив, а она ему в глаза заглядывает, да что-то шепчет.
Смех прошёл по избе. Но не добрый - многие понимали, что ничего хорошего это не сулит для дочки Игната-конюха.
***
О том, что Матрёна с Тихоном у мельницы "обжималась", её отец узнал вечером.
Вернулся с конюшни, а соседка Прасковья, та, что за забором живёт, окликнула его через плетень:
- Игнат Семёныч! Ты слыхал, что про твою-то дочку болтают?
- Что болтают? - нахмурился он.
- Говорят, барчук за неё ухаживает. И раньше видали их вместе, а сегодня у мельницы видели, как обжимаются.
Игнат помолчал, а потом сказал:
- Ерунда всё это. Кто болтает?
- Так Федька-пастух.
- Нашли кого слушать. Небось, бельмы свои залил, да чего-то не так увидел.
Махнул рукой Игнат, да пошёл домой, стараясь сохранить спокойствие. Но кулаки сжал так, что костяшки захрустели.
***
Вечером он сидел у стола и чинил хомут, пока Матрёна варила картошку.
- Слышала, что говорят про тебя и барчука? - спросил он, не глядя на дочь, стараясь дышать ровно.
Она замерла у печи и тихо спросила:
- А что говорят?
- Что видели, как вы на мельнице обжимаетесь.
Матрёна покраснела, но в глаза отцу не осмелилась посмотреть. А он продолжил:
- Не соображаешь ты, что завтра я могу остаться без работы?
- Мы ничего плохого не делали. Просто сидели рядом. Он не такой, как ты думаешь, и вольностей себе не позволит.
- Ты головой хоть думай...
- А если я сердцем сейчас думаю? - она заплакала.
- За Петра надо тебя выдать. Только вот не передумает ли он после слухов? Эх!Парень-то он надёжный. С ним бы ты как за каменной стеной была, а я бы спокойно на покой пошёл, глядя на твоё счастье, - проворчал отец.
- Не лежит мое сердце к Петру, батя, ну как ты не поймешь?
- А к барчуку, значит, лежит... Но заруби себе на носу, дочка - отец его, Егор Петрович, никогда не позволит сыну на дочери конюха жениться. Со свету сживёт нас, милостыню просить пойдем.
***
Но не слушала Матрёна отца, бегала на свидания к Тихону и любили молодые друг друга нежно и тайно. Парень не позволял себе лишнего, и девушка всё больше уверялась в его хороших намерениях. И вдруг он сказал:
- Хватит, Матрёна, тайно ото всех украдкой друг на друга смотреть. К отцу я пойду сегодня. Кинусь в ноги, буду молить, чтобы дозволил нам пожениться.
Не думала Матрёна что из этого что-то выйдет, потому и отцу ничего заранее не говорила.
Узнав о намерениях сына, Егор Петрович вышел из себя.
- На Матрёне? На дочери моего конюха? Да ты ополоумел, что ли? Никогда не дозволю, а Игнат у меня завтра же вылетит с конюшни!
- Ты не посмеешь, отец. Знаешь ведь, что лучше конюха не найдешь.
- Еще как посмею! А коли ты слово моего не послушаешь, так будешь жить в их избе, ни копейки не дам, и прокляну.
Тихон вышел на улицу и сел на крыльце, опустив голову. Тут же за ним вслед вышел отец и произнес:
- Коли любишь её, так лучшего для неё захочешь. Мы же Аксинью в невестки взять хотим, али забыл? Коли ты женишься на ней, то я позабочусь, чтобы Игнат с дочерью жили достойно: конюху жалованье удвою, избу новую им поставлю, да лекаря привезу - слыхал я, как кашляет он. А если упрешься, жизнь в селе не дам никому. И помрет Игнат без лечения, и девчонке я покоя не дам. Решай, сын. А пока ступай в избу.
Тихон послушал отца и прошел в избу, а Егор Петрович, подумав немного, направился в дом Игната и Матрёны, чтобы предложить конюху то, о чем он сыну говорил.
Матрёна слушала, о чем говорил Егор Петрович и тихо плакала, роняя слезы на стол. Игнат Семенович хмурился.
- Откупаешься, значит, Егор Петрович.
- А даже если и так. Подумай, Игнат - лекаря тебе из города привезу, дом крепкий поставим. И в конюшне ты главным будешь по-прежнему. А нет, так Тихон здесь жить станет, только вот жизни никому из вас не дам.
Представила Матрёна Тихона, жившего здесь, в этом доме. Представила его, ищущего работу и пытавшегося заработать хоть копейку. А что если ему наскучит такая жизнь, да возненавидит он её за это рано или поздно, когда любовная пелена с глаз спадет?
Оттого она вытерла слезу, подняла глаза на Егора Петровича и сказала:
- Я согласна. К сыну вашему даже на шаг не подойду. Только вот жените его быстрее, покуда бед он не наделает.
- Ты умнее, Матрёна, чем я думал, - усмехнулся Егор Петрович.
А Игнат встал и произнес:
- За лошадьми смотреть буду, как и ранее. От лекаря бы не отказался, но дом ставить новый не нужно. И так чувствую себя, будто дочь обменял на избу.
Егор Петрович кивнул и вышел из дома Игната, а Матрёна еще горше заплакала. Отец подошел к дочери и обнял:
- Ты правильно всё сделала. Не было бы от этого добра. Все бы горюшка хлебнули. Любовь любовью, а вот Тихон к иной жизни привык и рано или поздно ты бы за это поплатилась.
ПРОДОЛЖЕНИЕ