Эдуард ненавидел семейные ужины. Не потому, что еда была невкусной — Алла Борисовна готовила сносно, — а из-за того специфического привкуса тухлятины, который появлялся в воздухе, стоило ей открыть рот. Работа социального работника приучила Эдуарда распознавать гниль в людях задолго до того, как они совершат подлость. Его подопечные, старики и инвалиды, часто становились жертвами именно таких холёных, уверенных в своей правоте родственников.
Яна, его жена, сидела напротив матери, методично пережевывая салат. В её осанке, обычно прямой, сейчас читалось желание сжаться в точку. Работа секретарём у крупного логиста научила её держать лицо перед самодурами, но перед матерью эта броня рассыпалась в пыль.
— Ты должна понимать, Яночка, — вещала Алла, аккуратно промокая губы салфеткой. — Старость — это не повод для всепрощения. Твой дед сделал свой выбор двадцать лет назад. Он предал нас. Меня.
— Ему восемьдесят два года, мама, — тихо произнесла Яна, не поднимая глаз от тарелки. — Мне сказали, у него четвертая стадия. Это конец.
— И что? — Алла отложила вилку. Звук металла о фарфор был слишком громким. — Ты хочешь побежать к нему, вытирать слюни и слушать бредни выжившего из ума старика? Он выгнал нас, когда тебе было десять!
— Он не выгонял, ты сама ушла к дяде Вите! — вдруг сказала Яна, и в её голосе прорезались нотки, от которых Эдуард одобрительно хмыкнул про себя.
— Не смей переписывать историю! — Алла повысила голос, но тут же взяла себя в руки. — Виктор Андреевич — человек черствый и жестокий. Я запрещаю тебе туда ехать. Это предательство по отношению ко мне. Если ты переступишь его порог, считай, что матери у тебя нет.
Книги автора на ЛитРес
Эдуард наблюдал. Тёща использовала классическую вилку: чувство вины и ультиматум. Обычно Яна сдавалась. Она была мягкой, податливой глиной в руках этой женщины.
— Соус сегодня отличный, Алла Борисовна, — вдруг сказал Эдуард, глядя ей прямо в переносицу. — Немного горчит, правда. Как и вся ситуация.
Алла осеклась, перевела на зятя взгляд, полный холодного презрения.
— Твоего мнения, Эдик, никто не спрашивал. Ты в наших семейных делах человек пришлый. Занимайся своими бомжами.
— Мои «бомжи» иногда честнее, чем люди в норковых шубах, — спокойно парировал он. — Яна взрослая женщина. Она поедет.
— Нет, — отрезала Алла. — Я сказала — нет. Наследства там всё равно нет, пропил он всё давно. А нервы трепать я дочери не дам.
***
Адрес Эдуард нашел через базу данных социальных служб за пятнадцать минут. Виктор Андреевич проживал не в том районе, о котором говорила тёща, а в старом центре, в добротном "сталинском" доме. Это открытие заставило Эдуарда задуматься. Алла утверждала, что дед спился и живет в коммуналке на выселках.
— Я боюсь, Эд, — Яна теребила ремень безопасности, пока они ехали сквозь городские пробки. — Если она узнает...
— Узнает, — кивнул Эдуард, выруливая на набережную. — И что она сделает? Лишит тебя воскресных котлет? Яна, хватит быть амёбой. Человек умирает. Это твоя кровь, а не её собственность.
Он злился. Злость была его топливом. Он видел, как Яну сжирает страх, привитый с пеленок, и это вызывало в нем желание крушить. Но вместо этого он крепче сжимал руль.
— Она говорила, он монстр, — прошептала Яна.
— Монстры обычно те, кто запирает детей в клетке своих обид, — буркнул Эдуард.
Дом встретил их запахом старого паркета и пыли. Дверь открыла сиделка — грузная женщина.
— Вы к Виктору Андреевичу? Вовремя. Он сегодня в ясном уме, но слаб совсем.
Квартира поражала. Высокие потолки, антикварная мебель, полки, забитые книгами. Никакой нищеты, никакого алкогольного угара. Здесь пахло лекарствами и старостью, но это была благородная старость.
— Проходи, — Эдуард подтолкнул жену в спину.
В спальне на широкой кровати лежал иссохший старик. Его кожа напоминала пергамент, но глаза, цепкие и живые, смотрели внимательно.
— Янка... — прохрипел он. — Пришла всё-таки. А я думал, Алка тебя окончательно сожрала.
***
Разговор был коротким. Сил у деда было мало. Яна сидела на краю кровати, держа его за руку, и по её щекам текли слезы, смывая многолетнюю ложь матери.
— Я деньги слал, — говорил Виктор, тяжело дыша. — Каждый месяц. На учебу тебе, на одежду. Алла двала? Нет? Говорила, что я ни копейки не даю?
— Говорила... — выдавила Яна. Злость начинала закипать где-то в районе солнечного сплетения, вытесняя страх.
— Я так и знал. Жадная она баба. Вся в свою мать, царствие ей небесное, ту тоже только золотишко интересовало. — Дед закашлялся, Эдуард подал ему стакан воды. — Спасибо, парень. Ты муж? Вроде толковый. Глаза не бегают.
— Эдуард.
— Слушай, Эд, позови ту женщину, в коридоре. Там нотариус мой дожидается, Инга Петровна. Я ждал вас. Знал, что либо сейчас, либо никогда.
Яна попыталась возразить, что они приехали не за этим, но дед сжал её руку с неожиданной силой.
— Молчи. Я не хочу, чтобы ей досталось хоть что-то. Она ждет моей смерти, как стервятник. Думает, квартира эта ей упадет, дача в Ильинском, счета. Я всё знаю. Она уже риелторов обзванивала, узнавала цену за квадрат, думала, я не в курсе.
Вошла нотариус, строгая дама в очках. Процедура была подготовлена заранее. Дарственная. Не завещание, которое можно оспорить, ссылаясь на обязательную долю пенсионера (а Алла уже была пенсионеркой), а именно дарственная. Здесь и сейчас.
— Всё на тебя, Янка, — шептал дед, пока подписывал бумаги дрожащей рукой. — И квартира, и дача, и накопления. У тебя теперь есть фундамент. Не завись от неё. Живи своим умом. А мужу... мужу спасибо скажи, что привез.
Когда они вышли из подъезда, Яна прижимала к груди папку с документами. Её била крупная дрожь.
— Она меня убьет, — сказала она.
— Нет, — Эдуард усмехнулся, но улыбка вышла хищной. — Она лопнет от злости. И это будет прекрасное зрелище.
***
Виктор Андреевич умер через три дня.
Алла Борисовна развила бурную деятельность. Она не скорбела — она царила. Организация похорон превратилась в её бенефис. Она выбирала самый дорогой гроб, самый престижный зал, постоянно причитая, как дорого нынче стоит проводить человека в последний путь, и как тяжело всё это ложится на её хрупкие плечи.
Она даже не знала, что Эдуард полностью оплатил ритуальные услуги из средств, которые дед успел передать Яне (доступ к счетам был уже у неё). Алла была уверена, что тратит свои «гробовые», рассчитывая многократно отбить их наследством.
После поминок, которые прошли в пафосном ресторане, Алла пригласила Яну и Эдуарда к себе. Точнее, это был приказ.
— Надо обсудить дела, — заявила она, разливая коньяк. — Через полгода вступаем в наследство. Я уже нашла покупателя на квартиру отца. Место шикарное, уйдет влёт. Дачу тоже продадим, она мне не нужна, копаться в земле я не собираюсь.
— А как же память? — спросила Яна. Она сидела на диване, не касаясь напитка. Внутри неё больше не было страха. Она видела перед собой не мать, а калькулятор в человеческом обличье.
— Память — в сердце, — патетично ответила Алла. — А жить надо сейчас. Я, между прочим, хочу ремонт сделать. И машину поменять. Тебе, Яна, конечно, тоже кое-что перепадет. Процентов десять. Всё-таки я его дочь, я страдала от его характера всю жизнь. Это моя компенсация.
Эдуард стоял у окна, он ждал сигнала от жены. Они договорились. Это был её бой.
— Ты не получишь квартиру, мама, — тихо сказала Яна.
— Что? — Алла замерла с рюмкой у рта. — Что ты несешь?
— Квартиру. И дачу. И счета. Ты не получишь ничего.
— Ты пьяна? — Алла нахмурилась. — Я единственная наследница первой очереди. Ты внучка, ты вообще ни при чем.
— Дедушка подарил мне всё. Еще при жизни. — Яна достала из сумки копию договора дарения и положила на стол. — Дарственная зарегистрирована. Я собственница. Уже три дня как.
Алла смотрела на бумаги, как на ядовитую змею. Её лицо начало покрываться красными пятнами.
— Ты... ты была у него? — прошипела она. — Я же запретила! Дрянь! Неблагодарная дрянь! Ты обманом заставила старика подписать! Я засужу тебя! Я признаю его невменяемым!
— Справка от психиатра на момент сделки есть, — вмешался Эдуард. Его голос звучал как удар хлыста. — Есть свидетели и видеозапись. Даже не пытайся.
— Вон! — взвизгнула Алла. — Вон из моего дома! Чтобы ноги вашей здесь не было! Ты мне не дочь! Обокрасть родную мать!
***
Яна встала. Она не плакала. Она смотрела на беснующуюся женщину с брезгливостью.
— Мы уйдем, — сказала Яна. — Но есть один нюанс.
Она посмотрела на мужа. Эдуард кивнул и достал из внутреннего кармана пиджака еще одну бумагу.
— Алла Борисовна, вы, кажется, забыли, чья это квартира, в которой мы сейчас находимся, — сказал он спокойно, с пугающей вежливостью.
— Моя! Я живу здесь тридцать лет!
— Вы здесь прописаны. Но собственником был Виктор Андреевич. Он купил эту квартиру для вас, но оформил на себя, помните? Чтобы вы её не променяли на очередного ухажера, как это было с однушкой бабушки.
Алла побледнела так, что слой тонального крема стал похож на штукатурку.
— И что? — её голос дрогнул. — Он умер. Я наследница...
— Нет, — перебила Яна. — В дарственной указано "всё недвижимое имущество, принадлежащее дарителю". Эта квартира тоже теперь моя.
Повисла пауза.
— Ты не посмеешь, — прошептала Алла. — Я твоя мать. Ты не выгонишь меня на улицу.
— На улицу? Нет, — Яна усмехнулась. — Я не ты. Живи. Пока. Но правила теперь устанавливаю я. Никаких криков. Никаких указов. И ключи. Запасной комплект мне на стол. Я буду приходить с проверкой состояния моей собственности. Раз в месяц. И будешь платить квартплату вовремя, а если нет, то я выставлю счет за аренду.
— Ты... тварь, — выдохнула Алла.
В этот момент Эдуард шагнул вперед. Он навис над тещей, и в его взгляде было столько тяжелой, мужской злости, что Алла вжалась в спинку кресла.
— Еще одно оскорбление в адрес моей жены, — проговорил он тихо, чеканя каждое слово, — и вы вылетите отсюда быстрее, чем успеете собрать свои тряпки. Я — не Яна. У меня нет к вам сентиментальных привязанностей. Для меня вы просто наглая, паразитирующая особа, занимающая чужую жилплощадь. Вы меня поняли?
Тёща молчала. Её спесь, её наглость — всё сдулось, как проколотый шарик. Она поняла, что проиграла. Проиграла не только деньги, но и власть.
— Ключи, — требовательно протянул руку Эдуард.
Дрожащими пальцами Алла сняла с кольца связку и бросила на стол.
— Пойдем, Эд, — сказала Яна, не оглядываясь. — Здесь душно.
Они вышли в прохладный вечер. Яна вдохнула полной грудью. Воздух казался ей таким сладким. Она чувствовала себя не дочерью-предательницей, а воином, выигравшим главную битву своей жизни. Эдуард обнял её за плечи, и эта тяжесть его руки была самой надежной опорой в мире. А позади, в окне третьего этажа, погас свет — Алла Борисовна осталась в темноте, наедине со своей жадностью и полным крахом.
***
P.S. Юридические аспекты в рассказе упрощены в художественных целях и могут отличаться от реальной практики.
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»