Спартанская культура часто воспринимается современной аудиторией как сугубо-милитаристская или даже антиинтеллектуальная. Однако, реальные спартанцы вовсе не были неизменно-прямолинейными солдафонами. Напротив, внешняя политика Спарты отличалась продуманностью, а то и коварством — и спартанцы, когда было надо, охотно пускали в ход дипломатию, не только силу.
Например, во время покорения спартанцами враждебной Мессении в VIII-VII веках до нашей эры они, чтобы укрепить свой контроль над захваченными землями, поселили там беженцев из дружественных им городов Арголиды, враждовавших с Аргосом — основным соперником Спарты в борьбе за гегемонию на Пелопонесском полуострове в VIII-VI веках до нашей эры:
«Судя по отдельным замечаниям в источниках, спартанцы разрешили нескольким дружественным им общинам поселиться на морском побережье Мессении. Так, в Мефоне они поселили изгнанных из Арголиды за сочувствие к ним навплийцев (Strab. VIII, 6, 11, p. 373; Paus. IV, 35, 2) <...> после Первой Мессенской войны, они предоставили место для поселения на побережье Мессенского залива жителям аргосской Асины, также изгнанным из Арголиды (Paus. IV, 8, 3; 14, 3; 24, 4; 34, 9)[005_84]. Страбон, правда без каких-либо хронологических привязок, перечисляет города, опустошенные Аргосом "за их неповиновение": Мидея, Тиринф, Асина и Навплия (VIII, 6, 11, p. 373). Из этих четырех городов, по крайней мере, жители двух — Асины и Навплии — нашли себе новую родину в Мессении» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Победить аргосцев спартанцы сумели не только за счет грубой силы, но и за счёт того, что заручились поддержкой других городов Пелопонесса, враждебных экспансии Аргоса. Этому предшествовал отказ спартанцев от политики прямых завоеваний (как в Мессении) через переход к установлению косвенного контроля над другими полисами при помощи системы союзов.
В этом отношении крайне показателен договор с Тегеей, полисом в Аркадии, в котором спартанцы добивались неприкосновенности лаконофилов, то есть своих тегейских сторонников, проводивших их интересы в этом городе, и, кроме того, изгнания мессенцев, чья родина была захвачена спартанцами:
«Середина VI в. в качестве даты образования Пелопоннесского союза выбирается обыкновенно по следующей причине. На данный период падает изменение политики Спарты по отношению к своим соседям — от политики прямого и безусловного подчинения соседних общин, как это было в Мессении, к политике косвенного давления на них посредством политических союзов <...>
Первая часть предложения вполне понятна: речь идет об установлении санитарного кордона. Тегейцы обязуются изгнать тех мессенцев, которые у них уже находились, и впредь не принимать у себя мессенских изгнанников <...> Спарта вынудила власти Тегеи от имени своей общины взять на себя клятвенные обязательства не мстить местным лаконофилам <...> Договор с Тегеей, по-видимому, был первым неравноправным договором, который стал образцом для всех последующих соглашений между Спартой и ее союзниками» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
При этом, победив врага, спартанцы умели проявлять умеренность в отношении побеждённого — когда это им было выгодно. Например, нанеся окончательное поражение Аргосу в битве при Сепее (датируется 520 или 494 годом до нашей эры), спартанский царь Клеомен I не стал уничтожать разгромленный город, а позволил ему существовать дальше, чтобы страхом перед потенциальным реваншем аргосцев привязать к себе другие города Пелопонесса:
«Обращает на себя внимание тот факт, что Клеомен, как сообщает Геродот, несмотря на военные успехи, даже не попытался захватить сам город Аргос, и эфоры такое поведение царя в конечном счете оправдали (VI, 82). Спарта предпочла сохранить пусть ослабленный, но все еще очень опасный для своих соседей Аргос [006_36], точно так же, как почти век спустя она не даст согласия на полное уничтожение Афин. Ничто лучше не могло обеспечить Спарте лояльность ее союзников, как сохранение для них постоянной угрозы со стороны Аргоса. В дальнейшем Спарта всегда проявляла известную осторожность и предупредительность в своих отношениях с Аргосом, стараясь разрешать пограничные споры путем переговоров и обращения к третейскому суду» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Ведь именно аргосская агрессия способствовала сближению Спарты и некоторых других влиятельных городов Пелопонесса, таких как Коринф; экспансионистская Спарта умело использовала страх перед столь же агрессивным соседом для распространения своего влияния:
«Как не раз уже отмечалось исследователями, два обстоятельства помогли Спарте сравнительно легко заключить союз с Коринфом, впрочем, как и с другими полисами Пелопоннеса, граничащими с Аргосом. С одной стороны, оба государства имели общую точку соприкосновения в их постоянном недоверии и вражде к Аргосу, а с другой — дорийская аристократия в Коринфе всегда могла рассчитывать на помощь Спарты[006_41]. Борьба с Аргосом и его нейтрализация была главной объединяющей идеей Пелопоннесского союза, который первоначально мыслился как сугубо региональный военный блок» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Хотя в Пелопонесском союзе всецело господствовала Спарта, и он служил её интересам, другие его члены не были бесправными и безгласыми сателлитами спартанцев, особенно если это были крупные торговые города с сильным флотом; напротив, в случае того же Коринфа внешнеполитические интересы Спарты и Коринфа во многом переплетались друг с другом:
«Главным критерием ценности союзника для Спарты служил его военный потенциал, особенно наличие флота. Самыми уважаемыми членами союза были именно морские державы, такие, как Коринф, которые чувствовали себя со Спартой на равных. Коринф находился в особом положении еще и потому, что был богат. В любой войне, которая требовала денег и кораблей, без Коринфа было не обойтись. Богатство Коринфа точно так же вошло в пословицу (Strab. VIII, 6, 20, p., 378), как спартанская бедность. Мы знаем целый ряд случаев, когда veto коринфян положило предел спартанскому самоуправству. Более того, за некоторыми внешнеполитическими инициативами Спарты явно просматривались интересы Коринфа. Так, в походе спартанцев против Поликрата прежде всего были заинтересованы коринфяне, которые хотели сделать Эгеиду безопасной для собственного флота. Главным инициатором Пелопоннесской войны был также Коринф» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
(Поликрат был тираном Самоса, разбойничавшим на Эгейском море; в 525 или 524 году до нашей эры спартанцы предприняли против него поход)
Но при этом при необходимости спартанцы толковали свои союзнические обязательства по отношению к другим городам Пелопонесса (в случае внутренних конфликтов между ними, а иногда и их конфликтов с внешними по отношению к Пелопонесскому союзу силами) максимально вольно:
«Ведь союзная система Спарты не была сравнима с союзом государств наших дней, например, НАТО. Ведь не имелось никакого общего союзного органа, на заседаниях которого регулярно собирались бы представители всех членов союза. Напротив, Спарта заключала с каждым из городов отдельный договор, т. е. города были в союзе только со Спартой, а не друг с другом"[006_48] <...> Между ними вполне могли быть войны, и реакция Спарты в данном случае зависела исключительно от соображений момента <...>
Судя по реакции Спарты на просьбы союзников о помощи, ни о каком "правовом автоматизме" не может быть и речи. Спарта принимала решения об оказании помощи союзникам, руководствуясь не буквой закона, а целесообразностью и выгодой для себя. Так, например, спартанцы долгое время оставляли без внимания жалобы даже Коринфа, союзника "первого ряда", который до 432 г. не раз жаловался на афинскую агрессию» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Кроме того, любые договора, заключенные со спартанцами, они при необходимости умело толковали в свою пользу:
«даже в период классики и эллинизма документы часто составлялись достаточно кратко. Это давало возможность Спарте как главе союза истолковывать условия договоров так, как она считала выгодным для себя, при необходимости значительно расширяя их содержание (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Впрочем, со временем, по мере усиления Спарты принцип взаимопомощи в отношениях между спартанцами и их союзниками всё же был принят:
«во второй половине V в. к стандартному военному договору (симмахии) между Спартой и каждым из союзников был добавлен пункт о взаимопомощи, если территория двух союзных полисов будет испытывать нападение со стороны третьей силы» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Кроме того, ещё до этого спартанцы, несмотря на всю свою силу, были вынуждены считаться с союзниками, понимая, что без поддержки с их стороны могут потерпеть крах внешнеполитические акции самой Спарты. Важным уроком для спартанцев в этом плане стала провалившаяся именно из-за отсутствия поддержки со стороны союзников попытка реставрации спартанцами тирании Гиппия в Афинах в конце VI века до нашей эры.
«Возможно, что самое первое союзное собрание состоялось около 504 г., когда царь Клеомен хотел вернуть тирана Гиппия в Афины и для этого хотел заручиться согласием союзников. Как полагают исследователи, начиная с этого времени союзные собрания собирались тогда, когда предстояла большая союзная война, как, например, в 481 г. против персов или в 432 г. против Афин[006_60] <...>
Геродот приводит речь, которую спартанцы произнесли на этом собрании, пытаясь убедить союзников в необходимости восстановления тирании Гиппия в Афинах. Последняя фраза этой речи, как думает В. М. Строгецкий[006_63], возможно, заключает формулу совместного постановления союзного собрания: "Мы пригласили вот этого Гиппия и вас, посланцев от городов, чтобы согласно общему решению и общему походу (koinw/' te lovgw/ kai; koinw/' stovlw/) возвратить его в Афины..." (Her. V, 91, 3 / Пер. Г. А. Стратановского с нашими небольшими уточнениями). Тогда союзники во главе с Коринфом отказались поддержать Спарту, и, что важно отметить, спартанцы подчинились такому решению» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
В этом плане стоит отметить, что спартанцы не забывали и об идеологическом оправдании своей внешней политики, поддерживая на Пелопонессе и за его пределами аристократические олигархии против тираний и тем самым позиционируя себя как тираноборческую силу; реставрация власти Гиппия слишком открыто шла бы в разрез с подобным политическим курсом:
«Большинство городов Пелопоннеса управлялись родовой аристократией, пострадавшей от тиранических режимов. Спартанцам приходилось учитывать эти настроения союзников. Цель, ради которой по инициативе самих спартанцев было собрано первое союзное собрание Пелопоннесской лиги, заключалась в том, чтобы обсудить спартанское предложение о восстановлении Гиппия в качестве тирана Афин (Her. V, 90-93). Без предварительной консультации с союзниками спартанцы не решались предпринять столь парадоксальную для тираноборцев акцию, как восстановление тирании в Афинах. Ведь подобное поведение Спарты могло разрушить миф о принципиальной спартанской оппозиции тирании <...>
Объединение части пелопоннесских полисов, особенно дорийских, вокруг Спарты было во многом делом добровольным (исключение составляли в основном общины Аркадии). Спартанская армия гарантировала этим консервативным полисам защиту как от внешних, так и от внутренних врагов. С одной стороны, страх перед Аргосом, а с другой — страх перед народными беспорядками, которые могли привести к изгнанию олигархов и установлению тираний или демократий, обеспечивали данные полисы сильной мотивацией для принятия спартанского лидерства» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Вместе с тем, спартанцы умело следили за тем, чтобы их лидерство в Пелопонесском союзе оставалось неоспоримым (в том числе в ходе подобных вышеописанному союзных совещаний), принимая для этого ряд мер, начиная от использования формального равноправия голосов членов союза и заканчивая различными религиозными соображениями обрядового характера:
«Спартанцы прибегали к совещаниям с союзниками только в тех случаях, если этого нельзя было избежать: например, в 504 г., когда нужно было "протащить" непопулярное решение, или в 432 г., когда этого потребовал самый главный союзник Спарты — Коринф <...>
все члены союза имели по одному голосу, независимо от размеров государства <...> Для Спарты подобный принцип голосования был наиболее выгоден, ибо для нее не составляло труда заручиться поддержкой малых и слабых общин, которые имели такое же право голоса, как и большие города <...> Согласно Фукидиду, решение большинства союзников было обязательно для всех, "если боги и герои этому не воспрепятствуют" (V, 30, 1). Понятно, что спартанцы всегда могли сослаться на плохие ауспиции, если их что-то не устраивало в решениях союзников. Это была обычная для спартанцев практика апеллировать к воле богов в качестве последнего средства убеждения» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
К слову, апелляцию к воле богов спартанцы использовали и во внутренней политике для оправдания тех решений, которые могли бы быть неоднозначно восприняты. К примеру, царь Клеомен I оправдал отказ от захвата Аргоса ссылкой на волю вещего Аполлона, одного из самых чтимых богов Спарты:
«Так, Клеомен отказался от похода на г. Аргос после того, как он захватил рощу под тем же названием и понял сокровенный смысл изречения Аполлона о том, что он покорит Аргос: «О вещий Аполлон, — с горечью восклицает царь, — воистину ты обманул меня, говоря, что я покорю Аргос. Я сознаю: прорицание исполнилось» (Her. VI, 80). Согласно Геродоту, во время суда над Клеоменом судьи были вполне удовлетворены этим объяснением и оправдали царя (VI, 81-82)» (Л. Г. Печатнова, «Религиозная власть спартанских царей»).
Спартанцы искусно создавали образ своего города как борца с тиранами; этот образ повлиял даже на последующую античную историографию:
«Самый ранний и наиболее авторитетный из них — Фукидид. Он утверждает, что "афинские тираны, да и большинство их в остальной Элладе... были в конце концов, за исключением сицилийских тиранов, изгнаны лакедемонянами" (I, 18, 1) <...> Но первым и единственным источником, где поименно перечислены изгнанные Спартой тираны, является список, который приводит Плутарх в трактате "О злокозненности Геродота". Плутарх возмущается тем, что Геродот, рассказывая о походе спартанцев против тирана Самоса Поликрата, злонамеренно искажает истину и дискредитирует спартанцев как принципиальных тираноборцев. В защиту спартанцев Плутарх приводит целый список тиранов, изгнанных ими. Приведем его полностью: "В действительности мы не знаем из тех времен ни одного государства, столь ревнующего о славе и столь ненавидящего тиранов, как Лакедемон. Пусть Геродот скажет, ради какого панциря или ради какого кратера спартанцы изгнали Кипселидов из Коринфа и Амбракии, Лигдамида — из Наксоса, Писистратидов — из Афин, Эсхина — из Сикиона, Симмаха — из Фасоса, Авлия — из Фокиды, Аристогена — из Милета и под предводительством царя Леотихида положили конец власти олигархов в Фессалии, лишив власти Аристомеда и Ангела?" (Mor. 859 d / Пер. С. Я. Лурье)» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Однако Л. Г. Печатнова в своей работе о Спарте убедительно ставит этот список и стоящий за ним нарратив под сомнение. Например, с афинской тиранией Писистрата и его сыновей спартанцы изначально были в хороших отношениях, и рассорились с ней в итоге по сугубо политическим причинам. Позднее, как мы помним, они и вовсе пытались восстановить в Афинах тиранию в пику возобладавшему после её падения демократическому движению Клисфена, а до этого надеялись сделать афинским тираном лидера аристократии Исагора.
«Судя по рассказам Геродота (V, 63-65) и Аристотеля (Ath. pol. 19, 4-5), чьи версии даже в деталях очень близки между собой, спартанцы не питали никакой ненависти к афинским тиранам. Наоборот, согласно преданию, "спартанцы находились с Писистратидами в самой тесной дружбе" (Her. V, 63, 2; 90, 1; 91, 2) и были связаны с ними узами гостеприимства (Arist. Ath. pol. 19, 4) <...> Скорее всего, спартанцы стремились остановить рост Афинской державы, начавшийся при Писистратидах» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Как показывает Печатнова, вызывают сомнения и известия о роли спартанцев в низвержении в Коринфе тирании Кипселидов; Псамметих, последний из Кипселидов, названный в честь египетского фараона, был низвергнут своими согражданами, а об участии спартанцев в более ранних источниках не говорится. В Амбракии, по свидетельству Аристотеля, тирания тоже была свергнута собственными силами. Ряд известий Плутарха о роли спартанцев в свержении тираний в тех или иных городах уникальны и не находят подтверждения в более ранних источниках. В некоторых случаях (Самос, Фессалия) спартанская интервенция, упомянутая у Плутарха, провалилась.
Однако тот факт, что спартанцы в памяти последующих поколений остались как «борцы с тиранией», говорит о том, что им удалось создать себе подобную репутацию даже в тех случаях, когда антитираническая политика Спарты была не столь последовательна, как хотелось бы, или вовсе неудачна. Кстати, несмотря на приверженность Спарты олигархической или, если угодно, аристократической форме правления, спартанцы были готовы терпеть существование демократического строя у некоторых своих союзников:
«Ради сохранения хороших отношений с союзниками спартанцы — вопреки своим принципам (Thuc. I, 19; 76, 1; V, 81, 2) — иногда закрывали глаза даже на то, что в некоторых союзных общинах к власти пришли демократы. К примеру, они не предприняли никаких усилий по уничтожению демократических режимов в Элиде и Мантинее, установившихся там в первые десятилетия V в. (для Элиды - Arist. fr. 492 Rose3; Diod. XI, 54, 1; для Мантинеи — Arist. Pol. VI, 2, 2, 1318 b)» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Откровенно и беззастенчиво вмешиваться во внутренние дела своих союзников Спарта начала лишь в ходе Пелопонесской войны 434-404 годов, когда, к примеру, в 417 году в ходе спартанской интервенции был уничтожен демократический строй в городе Сикион. Но, по замечанию Печатновой:
«Следует, однако, заметить, что Пелопоннесская война, по многим параметрам оказавшаяся поворотным пунктом для всех греков, явилась своеобразным водоразделом и в отношении Спарты к своим союзникам. Уже в ходе войны Спарта постепенно усиливала давление на последних, а по окончании Пелопоннесской войны это давление только усилилось. Спарта, почувствовав себя империей, пыталась обращаться со своими союзниками как с подданными и с позиции силы диктовать им новые правила игры» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Позднее такая политика привела к краху спартанской гегемонии, вызвав всеобщую ненависть со стороны других греков. Но до Пелопонесской войны спартанцы были более благоразумны и не распоряжались своими союзниками столь деспотично, как их соперник, демократические Афины:
«Пелопоннесский союз оказался на редкость долговременным и прочным объединением (в отличие от Афинской державы, которая почти полностью рассыпалась при первом же серьезном поражении Афин) <...> Союзники чувствовали, что скорее сохранят свою свободу при Спарте, чем при Афинах, и способствовали тому, что Спарта, несмотря на внутренние трудности, смогла одержать победу над Афинами в Пелопоннесской войне, действуя под беспроигрышным лозунгом — автономия для всех» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Собственно, Спарта начала раздражать своих союзников не в последнюю очередь тем, что стала заимствовать политические институты у своих афинских соперников, вроде фороса — налога, собираемого лидером союза с союзников-сателлитов (прежде в Пелопонесском союзе не было ни постоянных взносов, ни союзной казны). А до этого, по удачной формулировке Печатновой:
«спартанская гегемония не была безграничной, потому что ей противостояла автономия» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
В политике Спарты важную роль играла не только обычная дипломатия, но и обращение к общегреческому культурному наследию. Например, хотя спартанцы были дорийцами (как и побежденные ими аргосцы), их цари постфактум сочинили себе генеалогию от древних жителей Пелопонесса, ахейцев, восходящую к самому Гераклу (то же самое делали и аргосцы, когда вели войны с целью установления контроля над Пелопонессом). Это было сделано одновременно для обоснования политической гегемонии Спарты (миф о возвращении Гераклидов) и в то же время в рамках т.н. филахейской политики, в рамках которой спартанцы заигрывали с наследием древности, обращаясь к традиции, связанной с микенскими царями-Атридами:
«Геродот цитирует оракула, который дал возможность спартанцам объявить себя истинными наследниками ахейских властителей Пелопоннеса (I, 67). Благодаря интересу Геродота к подобным сюжетам мы хорошо осведомлены о данной истории (I, 67-68). Согласно Геродоту, пифия посоветовала спартанцам для победы над Тегеей перенести в Спарту останки Ореста, сына Агамемнона. Это задание сумел выполнить только спартиат Лихас, принадлежащий к т. н. агатоергам, особому элитному подразделению, о существовании которого, правда, свидетельствует только Геродот (I, 67)[006_21]. Перенос из Тегеи в середине VI в. и захоронение в Спарте костей Ореста дало спартанцам важное моральное преимущество над противником.
То, что подобная акция не была единичной, свидетельствует также перенос останков Тисамена, сына Ореста, из Ахайи в Спарту. Павсаний утверждает, что еще в его время гробница Тисамена находилась "там, где у лакедемонян происходят общественные обеды" (VII, 1, 8). Павсаний не датирует перенос костей Тисамена, но данное событие состоялось, скорее всего, в середине VI в. и было частью филахейской политики Спарты[006_22]. Спартанцы, конечно, надеялись на то, что, овладев останками Тисамена, они смогут по праву претендовать и на северный Пелопоннес. И хотя какого-либо зримого и немедленного эффекта эти пропагандистские акции вроде бы не имели, они дали Спарте моральное право считать себя наследницей ахейских царей и героев» (Л. Г. Печатнова, «История Спарты»).
Выводя себя от Гераклидов, спартанцы в то же время старались связать свою страну и с Пелопидами, рассматривая как «своего» царя ещё и знаменитого микенского царя Агамемнона, отца вышеупомянутого Ореста (и деда Тисамена).
«По другим источникам (Пиндар, Павсаний), в Амикле близ Спарты находится могила Агамемнона. В Спарте же почитался бог Зевс Агамемнон, что раскрывается как след культа правителя Агамемнона. По Геродоту (VII, 159), когда во время Персидской войны (VI век) Гелон, царь Сиракуз, потребовал себе пост верховного командующего всеми греками, спартанский посол воскликнул: «Воистину горько восплакал бы Пелопид Агамемнон, узнай он, что Гелон и сиракузяне лишили спартанцев верховного начальства!» С какой стати покойному Агамемнону печалиться об утрате главенства именно Спартой, если бы он не был спартанским царем? Выходит, был именно спартанским, и это еще помнили спартанцы во время Персидских войн! Вестником Агамемнона в «Илиаде» является Талфибий, но род Талфибиадов Геродот (VII, 134) и Павсаний (I II, 12, 7; VII, 24, 1) знают в Спарте, там и героон (святилище) Талфибия» (Л. С. Клейн, «Бесплотные герои. Происхождение образов»).
Продвигали спартанцы и реабилитирующую Елену Прекрасную, знаменитую спартанскую царицу, у себя на родине даже считавшуюся богиней, версию о том, что, дескать, в действительности Парис похитил не её, а лишь её призрак-двойник, так что на ней вовсе не лежит вина за измену своему мужу Менелаю.
Таким образом, спартанская гегемония на Пелопонессе, а в иные времена и во всей древней Греции основывалась отнюдь не только на грубой силе. Напротив, эта сила была подкреплена искусной дипломатией, грамотно выстроенной системой союзов, пропагандистским позиционированием своей гегемонии как противника тирании, политической манипуляцией разнообразными ауспициями и пророчествами, и, наконец, культурной политикой, связанной с притязанием на общегреческое культурное наследие, связанное с микенской эпохой.
Автор — Семён Фридман, «XX2 ВЕК».
Вам также может быть интересно: