Древняя Спарта традиционно воспринимается массовой аудиторией как некое исключительно брутальное и маскулинное общество. Однако в действительности несомненный милитаризм спартанской культуры — не подлежащий никакому сомнению, хотя знали толк спартанцы и в «мягкой силе» в виде апеллирующей к древности пропаганде — сочетался с меньшим, чем в иных полисах, уровнем неравенства полов. Из всех обществ Древней Греции, по-видимому, именно в Спарте (наряду с некоторыми критскими полисами, такими как Гортины) женщины имели больше прав, чем где-либо ещё — в отличие от демократических Афин, где женщины являлись бесправными домашними затворницами.
Начнем с того, что спартанские женщины могли владеть имуществом, в частности, знатные спартанки, такие как мать и бабка спартанского царя середины III века до нашей эры, Агиса IV, Агесистрата и Архидамия: «Имущественная независимость спартанских женщин — чисто спартанское явление. По крайней мере к концу эллинистического периода некоторые знатные спартанки обладали огромным состоянием и имели право свободно им распоряжаться <...>
Агесистрата и Архидамия стали главными инвесторами Агиса, поскольку, по свидетельству Плутарха, являлись самыми состоятельными женщинами в Спарте (Agis 4. 1—2). Это сообщение Плутарха — важное свидетельство имущественной независимости спартанских женщин: некоторые из них обладали огромными богатствами и могли свободно ими распоряжаться <...>
Ходкинсон полагает, что спартанские женщины владели теми же самыми наследственными правами, которые для V в. зафиксированы в Гортинских законах [законы города Гортины на острове Крит], т. е. правом на половину доли, предназначенной сыну. Таким образом, по его мнению, спартанские женщины оставались наследницами даже при наличии сыновей <...>
Аристотель [живший в IV веке до нашей эры] оставил уникальное свидетельство об особом экономическом положении спартанских женщин: они, по его сообщению, владели двумя пятыми всей земли (Pol. II. 6. 11. 1270 а). А веком позже, ко времени Агиса, уже большая часть спартанских земель принадлежала женщинам (Plut. Agis 7. 3—4). Так что мать и бабка Агиса были не только самыми богатыми из числа представительниц своего пола, но и вообще самыми богатыми людьми в Спарте» (Л. Г. Печатнова, «Спарта. Миф и реальность»).
Наследники спартанского престола, которые были единственными свободными от казарменного воспитания среди спартиатов, воспитывались, видимо, именно женщинами из своей семьи (по крайней мере, в поздней Спарте, во времена вышеупомянутого Агиса): «Они, по-видимому, получали домашнее воспитание. Правда, примеры такого рода относятся к довольно поздней эпохе — 2-й пол. III в. до н.э. Как сообщает Плутарх, царь Агис IV был воспитан женщинами — своей матерью Агесистрагой и бабкой Архидамией» (Л. Г. Печатнова, «Спарта. Миф и реальность»).
В спартанских семьях, где не было сыновей, дочери наследовали имущество рода: «В определенных ситуациях женщина могла оказаться единственной наследницей семейного имущества. Спартанцы называли таких наследниц - πατροΰχος [эпиклеры] (букв. "держательница семейного надела"). О их особом положении свидетельствует тот факт, что в случае преждевременной смерти отца, если он не успел позаботиться о замужестве наследницы, его должен был заменить один из царей, который подыскивал девушке жениха (Herod. VI. 57, 5)» (Ю. В. Андреев, «Спартанская гинекократия»).
Впрочем, первоначально правовое положение спартанских женщин могло быть отнюдь не столь благоприятным для лиц женского пола: «Однако, за исключением этих особых случаев, девушек в те времена, когда еще сохраняли свою силу законы Ликурга, выдавали замуж вообще без всякого приданого, вероятно, для того, чтобы избежать дробления семейного достояния (Plut. Moral. 227 f.; Athen. 555b-c). Все эти правила, очевидно, перестали соблюдаться после вступления в силу так называемой "ретры Эпитадея" [принятой лишь на рубеже V и IV веков до нашей эры], практически легализировавшей в Спарте режим частной собственности, при котором каждый гражданин мог свободно распоряжаться своим имуществом. В этой ситуации собственность, включая землю и другую недвижимость, должна была более или менее равномерно распределяться между представителями обоих полов. Результатом этого, по-видимому, и может считаться та ненормально высокая концентрация земельных владений в руках женщин, на которую обращает внимание Аристотель в известном пассаже "Политики" (1270а 23-29), прямо связывая ее с вошедшими в его время в обычай большими приданными и правом свободного распоряжения судьбой дочерей-наследниц и их состояний» (Ю. В. Андреев, «Спартанская гинекократия»).
Кроме того, далеко не сразу спартанские женщины стали по-настоящему открыто участвовать в политической жизни своего полиса — хотя «уровень социальной активности спартанских женщин был, по греческим стандартам, чрезвычайно высок", но "нельзя не считаться с тем, что почти все дошедшие до нас упоминания о прямом вмешательстве женщин в государственные дела Спарты относятся к достаточно позднему времени (не ранее 70-х годов IV в. до н.э.) и, по крайней мере, у Плутарха ограничиваются лишь узким кругом лиц из высших слоев общества, принадлежавших к царским и другим аристократическим родам» (Ю. В. Андреев, «Спартанская гинекократия»).
И, тем не менее, ещё задолго до этого спартанские женщины, по мнению других греков, пользовались «чрезмерной» свободой, имели возможность участвовать в государственных делах и, разумеется, обвинялись в разврате: «Пожалуй, никакой другой аспект пресловутого спартанского образа жизни не привлекал к себе в древности такого пристального внимания и интереса, как поведение женщин и то особое, по понятиям древних, явно ненормальное положение, которое они занимали в обществе. У одних, так называемых "лаконофилов", этот интерес смешивался с нескрываемым восхищением и преклонением перед государственной мудростью великого спартанского законодателя Ликурга; у других — лаконофобов — его дополняло столь же откровенное неприятие, переходящее в чувство глубокого нравственного негодования. Сугубо негативная позиция этой второй группы наблюдателей с предельной ясностью выражена в одном из разделов II книги "Политики" Аристотеля (1269 b12-1270 а29). Ликург обвиняется здесь в том, что, позаботившись о насаждении добрых обычаев и нравов среди мужской части населения Спарты, он не сумел сделать то же самое по отношению к женщинам, которые будто бы воспротивились воле законодателя, и ему пришлось отступиться от своего замысла. Предоставленные самим себе женщины предались своеволию, распущенности и роскоши (ζώσι γαρ άκολάστως πρός άπασαν ακολασίαν καί τρυφερώς), и, более того, начали вмешиваться в государственные дела, что в конце концов привело к установлению в Спарте самой настоящей гинекократии. "Да и какая разница, — горестно вопрошает философ, — правят ли сами женщины или же начальствующие лица находятся под их властью? Ведь следствие (в обоих случаях) одно и то же". В вину спартанским женщинам ставится то, что они позволяли себе роскошествовать, бросая тем самым вызов строгим нормам официальной морали, что они оказывали какое-то давление на должностных лиц, так что те попали в положение γυναι ко κρατούμενοι и вообще вели себя дерзко и нагло <...>
Но еще задолго и до Аристотеля, и до Платона в чем-то сходные суждения высказал [афинский, враждебный Спарте в условиях Пелопонесской войны] великий трагический поэт [V века до нашей эры] Еврипид. В его трагедии "Андромаха", созданной еще в те времена, когда Спарта находилась в зените своей славы и могущества, старец Пелей сурово порицает спартанца Менелая за то, что он ничего не сделал для того, чтобы оградить свой семейный очаг от скверны прелюбодеяния <...>
Плутарх напоминает, что уже Ивик называл спартанских девушек "обнажающими бедра" (φαινομηριδας), что об их неистовой похотливости был хорошо осведомлен Еврипид (цитируется уже упоминавшееся место из "Андромахи"). Эта ничем не сдерживаемая свобода сделала спартанок "чересчур дерзкими (θρασϋτεραι) и мужественными (ανδρωδεις), что первыми испытали на себе их собственные мужья, ибо они и домашними делами распоряжались самовластно (κατα κράτος), и при обсуждении важнейших государственных дел могли свободно высказывать свое мнение" (εν δε τοίς δημοσίοις πράγμασι και γνώμης μεταλαμβάνουσαι και παρρησίας περί των μεγίστων). Симпатии автора здесь явно на стороне римского законодателя, который в отличие от Ликурга сумел привить девушкам и женщинам скромность, стыдливость и послушание» (Ю. В. Андреев, «Спартанская гинекократия»).
Каков был исток всех этих обвинений — и действительно высокого положения женщин в спартанском обществе — если в целом Спарта, как и большинство древних обществ, являлась вполне себе патриархальным социумом (в том смысле, что власть и сила там, несомненно, находились в руках вооружённых мужчин)? Дело в том, что воинственные спартанцы хотели видеть своих жен и дочерей не смиренными домашними затворницами, а физически сильными женщинами, способными производить здоровое потомство (есть мнение, что и супружеские измены, когда они действительно имели место у спартанцев, дозволялись для рождения здорового потомства от любовников) — отсюда, скажем, занятие спартанских женщин спортом. Например, Плутарх частично берёт под защиту спартанские институты на этом основании:
«Пример образцовой гражданки Лакедемона являет собой Лампито в "Лисистрате" Аристофана, изображенная комедиографом с явной симпатией, хотя и не без оттенка иронии. На комплименты, которыми ее осыпает главная героиня комедии (79-83): "Почтеннейшей спартанке, Лампито, привет! Какой красою блещешь ты, любезная! Румяна как и телом как упитанна! Да ты быка задушишь!" — она отвечает без ложной скромности: "Ну еще бы нет! Не зря ж борюсь я, прыгаю и бегаю". Судя по ее участию в организованном Лисистратой сексуальном бойкоте, Лампито — уже не девица, а вполне зрелая замужняя женщина.
Атлетические упражнения не только физически укрепляли и закаляли спартанских девушек и женщин, готовя их к выполнению их основной биосоциальной функции, т.е. к родам и материнству (именно на это делают главный упор в своих суждениях об этом предмете Ксенофонт (Lac. Pol. I. 4) и Плутарх (Lyc. XIV. 2)), но и прививали им чувство собственного достоинства, уверенность в своих силах, смелость и независимость. И, наконец, что особенно важно, женская атлетика, впрочем, точно так же, как и мужская, была весьма эффективным средством воспитания социальных инстинктов и приобщения индивида к политической и религиозной жизни полиса. Раньше, чем кто бы то ни было другой это, по-видимому, понял Платон, предусмотревший занятия атлетикой для женщин в своем первом проекте идеального государства (Resp. 457 a-b). Подобно мальчикам-подросткам, и юношам, проходившим курс гражданского воспитания, спартанские девушки были разбиты на возрастные группы, называвшиеся так же, как и у мальчиков, "агелами" или "илами" (Pind. Fr. 112; Callim. Hymn. V. 33-34; ср.: Theocr. Hymn. XVIII. 22-25)» (Ю. В. Андреев, «Спартанская гинекократия»).
Вполне закономерно, что подобные женщины, в отличие от афинских затворниц, пользовались уважением своих мужчин. Но, само собой, антиспартански настроенные авторы вроде Еврипида и здесь видели «развращённость». Вот что говорит у него в «Андромахе» царь Пелей о спартанках, объясняя именно этим обстоятельством супружескую неверность Елены Прекрасной (изменившей Менелаю с Парисом), спартанской царицы:
Спартанке как и скромной быть, когда
С девичества, покинув терем, делит
Она палестру с юношей и пеплос
Ей бедра обнажает на бегах...
Невыносимо это... Мудрено ль,
Что вы распутных ростите?
Сами спартанки, разумеется, оценивали эту ситуацию диаметрально противоположным образом: «Отнюдь не случайным в этом контексте выглядит и известное изречение Горго, дочери Клеомена I и жены героя Фермопил Леонида (Ibid. 240е5; см. также: Lyc. XIV. 4). Парируя упрек некой афинянки, обвинявшей спартанок в том, что они — "единственные из женщин, которые правят мужами", она будто бы ответила: "Но ведь мы единственные и рождаем мужей"» (Ю. В. Андреев, «Спартанская гинекократия»).
Правда, увы, свобода спартанских женщин отчасти держалась на несвободе порабощенных их мужчинами илотов: «Так, Ксенофонт (Lac. Pol. I. 3-4) восхищается мудростью Ликурга, который в заботе о правильном деторождении освободил спартанских девушек от слишком строгого домашнего надзора и вместо того, чтобы, как это обычно бывает в других греческих полисах, сидеть за ткацким станком в ожидании замужества, обязал их укреплять свое тело атлетическими упражнениями наравне с юношами. По словам Платона (Leg. 806а), взрослые женщины в спартанских семьях также были избавлены от прядения, ткачества и, вероятно, от других видов физического труда (ср. Heraclid. Lemb. 373. 13). В их обязанности входило лишь общее попечение о домашнем хозяйстве и воспитании детей Всю тяжелую работу, по-видимому, исполняли домашние рабыни, то ли покупные, то ли взятые из илотских поселков» (Ю. В. Андреев, «Спартанская гинекократия»). С другой стороны, в Афинах, где правовое положение женщин было гораздо хуже, рабовладение было не менее, а то и более развито.
Впрочем, обвинения спартанских женщин в изменах со стороны недоброжелателей имели под собой некоторое основание; они действительно могли чаще вступать во внебрачные связи (что, конечно, вовсе не означает, что в Спарте господствовал промискуитет и что все спартанки были неверны мужьям), и потомство от этих браков пользовалось определенными правами:
«Поступая в соответствии с общепринятыми в Спарте нормами морали, "обманутый супруг", очевидно, должен был смотреть "сквозь пальцы" на любовные увлечения своей жены, не проявляя никаких признаков ревности, а в иных случаях, возможно, даже вступал в полюбовное соглашение с ее избранником, т.е. действовал примерно так, как это изображается в соответствующих разделах "Лакедемонской политии" Ксенофонта и "Биографии Ликурга" Плутарха, но не прибегая к принуждению. Как было уже сказано, дети, прижитые в таком "браке левой руки", либо признавались законными наследниками одного из участников этой сделки, либо оставались под его опекой на положении незаконнорожденных. В этой связи особого внимания заслуживает одно место в "Греческой истории" Ксенофонта (V. 3,9). Перечисляя всех, кто сопутствовал царю Агесиполиду в его походе против Олинфа в 380 г. до н.э., историк упоминает в числе прочих также и "незаконнорожденных сыновей спартиатов, людей приятной наружности и не чуждых благ государственности” (νόθοι των Σπαρτιατών, μάλα εύειδεΐς τε και τών έν τή πόλει καλών όυκ άπειροι). Под "благами государственности" в данном случае, скорее всего, подразумевается воспитание, которое эти "бастарды" могли получить в areлах вместе с законными детьми граждан Спарты. В завещании спартанца Ксуфия, вырезанном на бронзовой табличке из тегейского храма Афины Алеи (Solmsem. Inscr. graec. dial. sel.2, 26), незаконнорожденные названы в перечне наследников на втором месте после законных детей завещателя, но перед его родственниками, что свидетельствует так же, как и цитированный только что текст Ксенофонта, об их довольно высоком общественном положении. Едва ли можно считать оправданным широко распространенное в науке отождествление представителей этой социальной прослойки с детьми, родившимися от связей спартиатов с илотскими женщинами» (Ю. В. Андреев, «Спартанская гинекократия»).
Однако эта ситуация, судя по всему, являлась следствием не «развращенности» спартанских женщин «чрезмерной» по древнегреческим меркам свободой, а всё той же милитаризованной структуры спартанского общества (закономерно влиявшей на семейную жизнь спартанцев), порождавшую слабость супружеских уз в обществе, ведущем постоянную войну с внешними врагами:
«Особого внимания заслуживают, на наш взгляд, соображения, которые были высказаны в свое время по этому поводу выдающимся английским историком А. Тойнби. В его понимании, явно ненормальное положение спартанской женщины было прямым следствием того ненормального образа жизни, который вели мужчины-спартиаты в своих сисситиях — этих на аристократический лад замкнутых от всего внешнего мира корпорациях сотрапезников. Уже в младенческом возрасте вырванный из лона семьи, обреченный расти и развиваться под гнетом жестокой военной муштры, в обстановке, близко напоминающей современную казарму, спартиат, по-видимому, совершенно терял вкус к семейной жизни. Его обязанности в этой отнюдь не самой главной сфере его существования как человека и гражданина в сущности сводились к одной единственной функции — детопроизводству. Судя по. всему, он был практически отстранен от воспитания детей, почти не занимался хозяйством. Относительная свобода, которой пользовалась в своей повседневной жизни спартанская женщина, была, по мнению Тойнби, своего рода побочным результатом этой возведенной в ранг государственного принципа сегрегации полов. Вероятно, не слишком обремененная домашними заботами и в то же время свободная от тягот военной службы и других повинностей, возложенных государством на мужчин, она была и в самом деле, как считал уже Аристотель, предоставлена самой себе и, видимо, обладала достаточным досугом, что открывало перед ней возможности более или менее гармоничного развития ее личности, в других греческих полисах считавшегося привилегией одних только мужчин» (Ю. В. Андреев, «Спартанская гинекократия»).
Отчасти это, согласно предположению Андреева, могло быть связано и со спартанским культом своеобразного равенства в солидарности свободных общинников, в рамках которого личная свобода спартанских женщин являлась рудиментом представлений о том, что все блага (включая супружеские удовольствия) должны были делиться «поровну» (это не означало, что в Спарте существовала полиандрия, но может говорить о неких её реликтах):
«В немалой степени подавлению собственнических настроений в сознании граждан Спарты должна была способствовать и официальная пропаганда "достойного образа жизни", ориентированная на идеалы казарменного равенства и единомыслия. Борьба Ликурга или тех, кто скрывается за этим коллективным псевдонимом, с "пустым бабьим чувством ревности", о чем в один голос говорят наши основные источники, Ксенофонт и Плутарх, была по своей политической сути явлением того же порядка, что и предпринятые этим законодателем гонения на роскошь, запретительные меры против ремесла и торговли, ограничения денежного обращения и т.п. Как специфический предмет роскоши женщина, в отличие от золота и серебра, не могла быть полностью изъята из употребления. Следовательно, она должна была стать общим достоянием, как белый хлеб или жертвенное мясо на совместных трапезах в сисситиях (см.: Хеп. Lac. Pol. V.3; Plut. Lyc. XII. 2; Athen. 141 c-e). При отсутствии в Спарте признанного обществом и государством института гетер свободная женщина была вынуждена совмещать в одном лице две, казалось бы, несовместимых ипостаси: матроны-домовладычицы и блудницы-служительницы Афродиты Всенародной» (Ю. В. Андреев, «Спартанская гинекократия»).
В итоге, как заключает Ю. В. Андреев, «Свобода женщины, если все же признать ее реальным историческим фактом, представляет собой едва ли не самое парадоксальное порождение спартанского тоталитаризма и его милитаристской, предельно маскулинизированной культуры».
Напоследок упомяну о таком примечательном факте, как особое почитание в Спарте той самой Елены Прекрасной (о которой уже шла речь в контексте образа спартанок у Еврипида), чья личная жизнь с точки зрения морали остальной Древней Греции являлась весьма скандальной: «Стесихор, поэт VI века, написал поэму, в которой собрал все плохое, что можно было сказать о Елене эпоса: изменница, распутница и т. п. Позже он написал поэму «Отречение», в которой взял свои обвинения обратно и всячески восхвалял Елену. По преданию, он поступил так потому, что Елена ослепила его и вернула зрение лишь после стихотворного покаяния. Ученые полагают, что причина была прозаичнее: оскорбление Елены вызвало возмущение в Лаконии, где практиковался культ богини, и Стесихор вынужден был каяться. Но само предание свидетельствует, что оскорбление Елены приравнивалось к святотатству и что она считалась способной на чудесное воздействие» (Л. С. Клейн, «Бесплотные герои. Происхождение образов»).
Таким образом, Елена Прекрасная для спартанцев была никем иной, как богиней (равно как и её братья Диоскуры являлись одними из ключевых божеств спартанцев): «Позже в Лаконии засвидетельствован культ Елены, по всем признакам очень древний, а не вытекающий из популярности «Илиады». В Спарте имелось святилище Елены. Оно находилось близ платановой рощи, где девушки проводили гимнастические упражнения. В эллинистическое время храм назывался Менелайон (Полибий, V, 18, 3). Он был посвящен также братьям Елены — близнецам Диоскурам. Между их статуями помещалось деревянное столбообразное изображение (ксоан) Елены с калафом на голове. Калаф — это головной убор в виде плетеной корзины. В двух часах пути от Спарты, в Ферапне, по свидетельствам Геродота (VI, 61) и других авторов, находилось святилище Елены и Менелая, где Елене и ее мужу приносились жертвы, но такие, какие надлежит приносить не героям, а божествам (Исократ, 61)! Главной фигурой тут опять же была Елена — это видно из того, что, по народным верованиям, молящиеся ей девочки приобретали здесь красоту (Геродот, VI, 61; Павсаний, III, 7, 7). Археологические раскопки показали, что в этом месте действительно было святилище, и в нем найдено много свинцовых и терракотовых статуэток девушек — таких же, как в святилище Артемиды. Многие из них — с крыльями, как архаическая Артемида» (Л. С. Клейн, «Бесплотные герои. Происхождение образов "Илиады"»).
Этот факт, на мой взгляд, может рассматриваться как своеобразная иллюстрация или даже эпилог к подходу спартанцев к «женскому вопросу».
Автор — Семён Фридман, «XX2 ВЕК».
Вам также может быть интересно: