Вы когда-нибудь задумывались, как выглядел отъезд этих женщин в реальности? Не в кино, где под трогательную музыку карета уносится в снежную даль, а героиня роняет скупую слезу на накрахмаленный платок. Нет. Это выглядело как похороны. Заживо. И я сейчас не преувеличиваю ради красного словца.
Мы привыкли смотреть на жен декабристов через призму советских учебников или романтических поэм Некрасова. Нам кажется, что их подвиг был очевиден для всех, что Россия аплодировала их самопожертвованию. Какая чудовищная ошибка. Если вы думаете, что общество провожало их с восторгом, вы ничего не понимаете в девятнадцатом веке. Их не провожали — от них отворачивались. Их не называли героинями — их считали безумными, а то и пособницами государственных преступников. И чтобы понять этот феномен, нам придется снять розовые очки и заглянуть в очень неуютную, холодную реальность 1826 года.
Я занимаюсь этим периодом уже тридцать лет, и каждый раз, читая архивные сводки, я поражаюсь той стене ледяного презрения, с которой столкнулись эти женщины.
Давайте сразу расставим точки над «i».
Россия после 14 декабря 1825 года была контужена. Империя получила пощечину. Николай I, человек жесткий, педантичный и, будем честны, смертельно напуганный восстанием, не собирался играть в милосердие. Для него декабристы были не романтиками с горящими глазами, а изменниками, нарушившими присягу. Мерзавцами, посягнувшими на святое — на монархию.
Государственная машина заработала на уничтожение. Не просто физическое — моральное. Преступники объявлялись «политически мертвыми». Юридически они переставали существовать как граждане, как дворяне, как люди. Их лишали всего: титулов, званий, наград, имущества. Имена их предавались забвению.
И вот в этой системе координат, где император лично курирует стирание памяти о бунтовщиках, появляются женщины, которые говорят: «А мы поедем с ними».
Поймите, что это значило тогда. Для высшего света это был не акт любви. Это был плевок в лицо государю и вызов всему сословию. Большинство декабристок — это же сливки общества. Дочери графов, генералов, фрейлины двора. Они были плоть от плоти системы. Их долг — служить императору, рожать новых слуг престола, блюсти честь фамилии. А они? Они добровольно связывали свою судьбу с теми, кого царь назвал врагами отечества.
С точки зрения патриотической парадигмы того времени, это было двойное предательство. Верность мужу-преступнику они поставили выше верности государству. Это сейчас мы говорим о правах личности, о частной жизни. В николаевской России частное не могло стоять выше публичного. Женщина, которая идет за каторжником, сама становится маргиналом. Она деклассирует себя. Она падает на социальное дно, увлекая за собой репутацию своего отца и братьев.
Вы думаете, родители их поддерживали? Как бы не так.
Возьмите историю Екатерины Трубецкой. Первая, кто решился на этот шаг. Ее отец, граф Лаваль, был в ужасе. Да, он любил дочь, но представьте его положение. Весь Петербург шепчется. В салонах тишина, когда он входит. Его дочь, урожденная графиня, едет к каторжнику. Это был позор. Пятно на гербе, которое не смыть. Общество не восхищалось Трубецкой, общество крутило пальцем у виска и брезгливо морщилось. «Куда она лезет? Зачем губит свою жизнь ради мерзавца?» — вот что говорили в кулуарах.
Или Мария Волконская.
Дочь генерала Раевского, героя 1812 года. Человека-легенды. Для Николая Раевского решение дочери стало ударом под дых. Он назвал это «безумным поступком». Старый генерал не мог понять, как можно бросить все ради человека, который, по его мнению, сломал жизнь его дочери. Сцена отъезда Марии — это не мелодрама, это трагедия античного масштаба. Она прощается со спящим сыном, зная, что, скорее всего, больше никогда его не увидит. Семья молчит. Отец в ярости. Легенды потом припишут Раевскому благословение, мол, смягчилось сердце старика. Но документы говорят о другом: там была боль, непонимание и стыд.
Кстати, о детях. Это, пожалуй, самый жесткий момент, о котором сегодня предпочитают не вспоминать, чтобы не портить красивую картинку. Александра Муравьева уехала в Сибирь, оставив в России маленьких детей. Вы представляете, что это значило в глазах тогдашних матрон? Женщина, бросающая детей ради мужа, нарушала главный, священный закон природы и морали — материнский долг. Ее поступок многие расценивали не как подвиг, а как чудовищный эгоизм. «Кукушка», «бессердечная» — эти эпитеты летели ей в спину чаще, чем слова одобрения. Выбор между долгом жены и долгом матери был страшным, и, сделав его в пользу мужа, она автоматически становилась изгоем в глазах «приличного общества».
А была ведь еще и Полина Гёбель, в замужестве Анненкова.
Француженка, модистка, даже не законная жена на момент ареста Ивана Анненкова. Она пробивалась к императору, вымаливала разрешение ехать. Казалось бы, вот она — любовь! Но светское общество смотрело на нее с двойным презрением: во-первых, иностранка без роду без племени, во-вторых — любовница, лезущая в пекло. Ее настойчивость вызывала пересуды и ухмылки, а не уважение.
Николай I, надо отдать ему должное, умел мстить изощренно. Он не запретил им ехать прямо. Нет, это было бы слишком просто. Он создал такие условия, при которых согласие на отъезд становилось актом гражданского самоубийства.
Каждой из них, подавшей прошение, пришлось пройти через унизительную беседу. Иногда это делал лично император, иногда — начальник Главного штаба Иван Дибич. Им зачитывали условия, от которых кровь стыла в жилах.
Пункт первый: лишение дворянства. С момента отъезда княгиня переставала быть княгиней. Она становилась «женой ссыльнокаторжного». Это официальный статус. Вы понимаете разницу? Вчера вам целовали руку на балу, а завтра любой урядник на сибирском тракте имеет право вам тыкать.
Пункт второй: имущественные права. Все, что они брали с собой, все деньги, драгоценности — все это переходило в распоряжение мужа, а по факту — под контроль тюремного начальства. Но самое страшное — наследство. Дети, рожденные в Сибири, не наследовали дворянство отцов. Они записывались в казенные крестьяне. Представьте себе: аристократка, которая понимает, что обрекает своих будущих детей на жизнь в податном сословии, без прав, без образования, среди мужиков.
Пункт третий: билет в один конец. Им было объявлено, что даже в случае смерти мужа им будет запрещено вернуться в Европейскую Россию. Они хоронили себя заживо в ледяной пустыне.
И они все равно подписывали эти бумаги.
Это не был романтический порыв, как нам любят показывать в кино.
О, нет. Романтика заканчивается там, где начинается минус сорок и вши в этапных избах. Это был тяжелейший, выстраданный административный и личный ад. Путь в Сибирь занимал месяцы. Месяцы тряски в возках, по размытым дорогам, через снега, ночевки в клоповниках. Родственники часто отказывали в деньгах, считая, что помогать «жене каторжника» — значит самим мараться. Женщины разрывали связи с прошлым. Это была ампутация жизни без наркоза.
Почему же тогда они поехали? И почему их так презирали?
Ответ кроется в самой структуре общества. Россия той эпохи — это жесткая иерархия. Женщина — существо зависимое. Сначала она подданная отца, потом — мужа. Но муж-декабрист потерял права главы семьи. Он перестал быть субъектом права. Следовать за ним означало проявить личную, никем не санкционированную волю. Это была неслыханная дерзость. В мире, где все построено на послушании, такая самостоятельность пугала. Она разрушала скрепы.
Они стали изгоями, потому что посмели поставить личное чувство выше государственного диктата. В глазах обывателя это было не благородство, а глупость и гордыня. «Зачем?» — спрашивали их. «У тебя же есть поместья, есть статус, можно тихо жить в деревне, молиться». А они выбирали тюремную стену.
Этот феномен презрения был абсолютно закономерен. Общество защищалось от вируса непослушания. Признать их героинями тогда означало бы признать, что у человека есть право на выбор, идущий вразрез с волей царя. А это было немыслимо.
Потребовались десятилетия, чтобы оптика сменилась. Только когда ушло поколение Николая I, когда гайки начали чуть-чуть ослабевать, а правда о декабристах стала просачиваться сквозь цензуру, мы начали видеть в этом не позор, а величие. Культура, литература, а потом и советская идеология переплавили их страдания в золото героизма. Но важно помнить: этот пьедестал построен нами, потомками. Современники же кидали в них камни.
История жен декабристов — это урок того, как дорого стоит право быть собой. Они заплатили за свою любовь всем, что имели. И, наверное, именно поэтому их фигуры со временем выросли до масштабов античных героинь. Не благодаря поддержке общества, а вопреки ей.
И вот о чем я думаю, глядя на их портреты. Легко быть героем, когда толпа носит тебя на руках. А попробуйте остаться человеком, когда в спину вам плюют даже собственные родители, а впереди — только снег и неизвестность.
---