Вечер пятницы Лера любила больше всего на свете. Это было то самое священное время, когда можно было выдохнуть, снять строгий офисный костюм, надеть мягкую пижаму с нарисованными овечками и просто быть собой. В квартире пахло свежесваренным какао и шарлоткой — пятилетний Пашка обожал помогать маме на кухне, и хотя муки на полу было больше, чем в тесте, этот уютный хаос Лера не променяла бы ни на какие идеальные интерьеры из журналов.
Пашка уже спал, раскинувшись на кровати звездочкой. Лера поправила одеяло, поцеловала сына в пахнущую молоком макушку и вышла на кухню. Тишина обволакивала, лечила. За окном шумел ноябрьский ветер, срывая последние листья, но здесь, на шестом этаже, в их собственной, пусть и ипотечной, но такой любимой квартире, было тепло и безопасно.
Она только взяла в руки книгу, как в дверь позвонили.
Звонок был настойчивым, длинным, требовательным. Лера вздрогнула. Гостей она не ждала. Подруги всегда писали заранее, доставка еды не заказывалась. Может, соседи?
Она посмотрела в глазок и почувствовала, как пол уходит из-под ног. Сердце гулко ударилось о ребра и замерло. На лестничной площадке стояли двое. Люди, которых она надеялась не увидеть больше никогда в жизни.
Кирилл. И Раиса Захаровна.
Бывший муж и бывшая свекровь.
Лера прислонилась лбом к холодному металлу двери. Открыть? Или сделать вид, что дома никого нет? Но свет в прихожей горел, да и глазок наверняка затемнился, когда она подошла. Первая мысль была — спрятаться. Сработал старый рефлекс жертвы, загнанной в угол. Но потом она вспомнила: ей не двадцать лет. Она не та испуганная девочка. Это ее дом. Её крепость.
Она резко повернула замок и распахнула дверь.
— Какими судьбами? — голос прозвучал на удивление твердо, хотя колени предательски дрожали.
— Ну здравствуй, Лерочка, — Раиса Захаровна, как всегда, начала наступление первой. Она почти не изменилась за эти шесть лет: всё та же высокая прическа, густо накрашенные глаза, массивные золотые серьги в ушах и этот взгляд — сканирующий, оценивающий, ищущий изъяны. — Невежливо гостей на пороге держать. Или ты теперь барыня, простых людей не признаешь?
Кирилл стоял за спиной матери, переминаясь с ноги на ногу. Он постарел, осунулся. Куда делся тот лощеный красавец, в которого Лера была влюблена до беспамятства? Потертая куртка, виноватый взгляд, ссутуленные плечи.
— Мы ненадолго, Лер, — тихо сказал он. — Поговорить надо.
— О чем? — Лера не сдвинулась с места, перекрывая вход.
— О жизни, милая, о жизни! — Раиса Захаровна бесцеремонно отодвинула Леру плечом, просачиваясь в прихожую. От нее пахло тяжелыми духами «Красная Москва» и почему-то лекарствами. — Ой, ну и полы у тебя... Ламинат? Дешевка, скрипеть будет через год. Надо было паркет класть. Ну да ладно, что с тебя взять.
Она уже по-хозяйски стягивала сапоги, оглядывая прихожую. Лера застыла. Наглость этих людей не знала границ. Но выгонять их силой, толкать в спину? Пашка проснется, испугается.
— Проходите на кухню, — процедила Лера. — Только тихо. Сын спит.
— Внучок мой! — всплеснула руками свекровь. — Спит? А я гостинцев принесла. Конфет «Мишка косолапый». Он же любит?
— Он не ест сладкое на ночь. И он вас не знает, Раиса Захаровна. Для него вы — чужая тетя.
Свекровь поджала губы, но промолчала, проходя на кухню. Кирилл поплелся следом, стараясь не смотреть Лере в глаза.
На кухне Раиса Захаровна тут же заняла лучшее место у окна, окинула критическим взглядом скромный гарнитур, остатки шарлотки на столе.
— Чайку бы, Лера. С дороги мы, замерзли. Автобусы нынче ходят безобразно.
Лера молча нажала кнопку чайника. Ей хотелось, чтобы этот сюрреализм закончился как можно быстрее.
— Зачем вы пришли? — спросила она, не поворачиваясь, доставая чашки. Самые простые, повседневные. Парадный сервиз для таких гостей она доставать не собиралась.
— Кирилл, говори, — скомандовала мать, пихнув сына локтем в бок.
Кирилл откашлялся, повертел в руках салфетку.
— Лер... Тут такое дело. Мы квартиру продали. Мамину, двушку ту.
— Зачем? — удивилась Лера.
— Ну... Долги были. Бизнес я хотел открыть, прогорел немного. Кредиты, проценты... В общем, пришлось продать, чтобы коллекторы не наседали. Думали, купим однушку поменьше и останется на жизнь. А цены скакнули, пока мы с риелтором возились. В общем... остались мы сейчас без жилья. Снимаем комнату в общежитии, но там условия — ад. Маме плохо, давление, сердце...
— И? — Лера поставила перед ними чашки с кипятком, даже не предложив заварку. Пакетики лежали на столе — захотят, сами возьмут.
— Лер, ты же не чужая, — Кирилл поднял на нее глаза, полные надежды. Той самой щенячьей надежды, которой она когда-то верила безоговорочно. — У тебя квартира большая, трешка. Мы узнавали.
— Узнавали? — Лера усмехнулась. — Шпионили, значит?
— Зачем сразу грубости? — вмешалась Раиса Захаровна, макая печенье в кипяток. — Мир тесен, люди говорят. Ты неплохо устроилась. Начальником отдела стала, говорят? Молодец. Не зря мы тебя тогда жизни учили, закаляли характер.
Лера почувствовала, как по спине пробежал холодок. Закаляли характер. Вот как это теперь называется.
— Ближе к делу, — жестко сказала она.
— Нам жить негде, Лера, — выпалил Кирилл. — Пусти нас к себе. Временно. Пока я на ноги не встану. Я работу ищу, обещаю, я помогать буду. С Пашкой посижу, в сад отведу. Мама готовить будет, она же готовит — пальчики оближешь, ты знаешь. Мы же семья, Лер. У нас общий сын. Неужели ты позволишь отцу твоего ребенка и бабушке на улице ночевать?
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы на стене и как Раиса Захаровна шумно прихлебывает чай.
Лера смотрела на них и не верила своим ушам. Перед глазами поплыл туман, и сквозь уютную кухню проступила совсем другая картинка.
Шесть лет назад. Февраль. Лютый, колючий, с ветром, который пробирал до костей.
Лера стояла в коридоре той самой «маминой двушки», которую они теперь продали. Она была на седьмом месяце. Живот уже был большим, тянул поясницу. Она стояла в одних колготках и свитере, прижимая к груди пакет с документами, а Раиса Захаровна вышвыривала её вещи из шкафа прямо на пол.
— Собирайся! Чтобы духу твоего здесь через час не было! — визжала свекровь. — Нагуляла где-то ублюдка, а теперь моему сыну на шею повесить хочешь? Я сразу видела — ты девка гулящая! Глазки бегают, юбки короткие!
— Раиса Захаровна, что вы такое говорите? — Лера плакала, задыхаясь от обиды. — Это сын Кирилла! Мы же женаты, мы планировали... Кирилл, скажи ей!
Кирилл сидел на диване в гостиной, уставившись в телевизор. Он сделал музыку погромче, чтобы не слышать криков.
— Кирилл! — закричала Лера. — Почему ты молчишь? Ты же знаешь, что это твой ребенок!
Он вышел в коридор. Лениво, с раздражением.
— Лер, мама считает, что ты мне изменяла с этим... как его... с коллегой твоим. С Олегом.
— С каким Олегом? Он мне в отцы годится, у него трое внуков! Вы с ума сошли?
— Не знаю, Лера, не знаю, — Кирилл отвел глаза. — Мама врать не будет. Она жизнь прожила, людей видит насквозь. И вообще... Мы с мамой подумали, нам сейчас тесно будет с ребенком. Квартира маленькая, а ты в декрет уйдешь, денег не будет. А тут еще сомнения в отцовстве... Короче, уезжай к своим родителям в деревню. Разберемся, тест ДНК сделаешь, тогда и поговорим.
— В какую деревню? — прошептала Лера. — У меня родители умерли три года назад, ты забыл? Дом продали, деньги на нашу свадьбу и на твою машину ушли! Мне некуда идти!
— Это твои проблемы, — отрезала Раиса Захаровна, пихая ногой сумку с Лериными вещами к двери. — К подружкам иди, на вокзал, в социальный приют. Мне в моем доме приживалки с чужими нагулышами не нужны. И ключи положи на тумбочку!
Они выгнали её в ночь. В метель. Кирилл даже не вышел проводить, не дал денег на такси. Лера брела по заснеженной улице, таща тяжелую сумку, и выла от ужаса и боли. Она ночевала на вокзале, сидя на жесткой скамье, обнимая живот и шепча еще не родившемуся Пашке: «Мы выживем, слышишь? Мы обязательно выживем».
Потом была палата в роддоме, куда никто не пришел с цветами. Была съемная комнатушка в коммуналке с тараканами, куда она принесла сына. Были бессонные ночи, подработки мытьем полов в подъездах, пока Пашка спал в коляске рядом. Было отчаяние, когда не хватало на смесь.
Но она выжила. Она смогла. Она поднялась. И ни разу, ни разу за эти шесть лет Кирилл не позвонил, не спросил, как они. Алименты он платил копеечные, с «минималки», а потом и вовсе перестал, числясь безработным.
Лера моргнула, возвращаясь в реальность. Перед ней сидели те же люди. Только теперь они были жалкими.
— Семья? — переспросила Лера очень тихо. — Вы сказали «семья»?
— Ну конечно, — закивала Раиса Захаровна, принимая ее спокойствие за согласие. — Кто старое помянет, тому глаз вон, верно? Мы же погорячились тогда, с кем не бывает. Молодые были, глупые. Я же добра желала, хотела убедиться... А теперь-то что, дело прошлое. Пашка вон какой большой вырос. Кровь не водица, я сразу вижу — наша порода, Кирюшина!
Она потянулась за второй печенькой.
Лера встала. Она подошла к окну и открыла форточку. Ей вдруг стало нечем дышать от присутствия этих людей.
— Когда я была в положении, вы просто вышвырнули меня из квартиры! — с горечью, но уже громче произнесла Лера. Каждое слово падало в тишину кухни, как тяжелый камень. — Вы выгнали меня в феврале, в метель, зная, что мне некуда идти. Зная, что у меня нет родителей. Вы отобрали у меня ключи, которые я, кстати, оплачивала наполовину, делая там ремонт. Вы назвали моего сына ублюдком.
Кирилл вжался в стул. Раиса Захаровна перестала жевать, ее лицо пошло красными пятнами.
— Лера, ну зачем ты драматизируешь? — начала она привычную песню. — Мы же не знали... Мы думали, у тебя есть где перекантоваться. И вообще, ты сама виновата, вела себя вызывающе. Если бы ты была скромнее...
— Замолчите, — оборвала ее Лера. — Просто замолчите. Вы не знали? Я умоляла вас. Я плакала. Кирилл, ты сидел и смотрел телевизор, пока твоя мать пинала мои вещи. Ты помнишь это?
— Лер, я был под влиянием... Мама давила... Я был молод... — пролепетал Кирилл.
— Тебе было тридцать лет! — крикнула Лера. — Ты был взрослым мужиком! А вел себя как трусливый щенок. А теперь ты пришел ко мне, в мой дом, который я купила, работая на трех работах, пока растила твоего сына, и просишься пожить? Потому что вы профукали всё, что у вас было?
— Не смей так говорить с матерью! — Раиса Захаровна вдруг ударила ладонью по столу, вновь обретая свою базарную уверенность. — Ты должна быть благодарна, что мы вообще пришли! Мы честь тебе оказываем, хотим семью восстановить! Ребенку нужен отец! А не безотцовщина! Ты эгоистка, думаешь только о своих обидах, а о мальчике не думаешь! Кто из него вырастет при бабском воспитании?
В этот момент дверь кухни тихонько скрипнула. На пороге стоял Пашка. Заспанный, в пижаме с динозаврами, прижимая к груди плюшевого медведя.
— Мам? — спросил он, щурясь от света. — Почему вы кричите? Кто это?
Лера мгновенно сменила лицо. Гнев ушел, осталась только материнская защита. Она подошла к сыну, присела на корточки и обняла его.
— Все хорошо, солнышко. Мы просто разговариваем. Иди в кроватку, я сейчас приду.
— Паша! Павлик! — Раиса Захаровна расплылась в приторной улыбке, протягивая к ребенку руки с красным маникюром. — Иди к бабушке, мой золотой! Я твоя бабуля, Рая! А это папа твой, Кирилл! Смотри, какой он пришел к тебе!
Пашка испуганно отшатнулся, прячась за спину Леры.
— Мам, кто это? — повторил он шепотом. — Я боюсь эту тетю.
— Это никто, сынок, — громко и четко сказала Лера, глядя прямо в глаза бывшему мужу. — Это посторонние люди. Они ошиблись дверью.
— Как это ошиблись?! — взвизгнула свекровь. — Ты что ребенку голову морочишь? Кирилл, скажи ему!
Кирилл попытался встать, сделать шаг к сыну.
— Пашка, привет... Я папа...
— Не подходи, — Лера выпрямилась, заслоняя собой ребенка. — Ты потерял право называться папой шесть лет назад. Когда выгнал его на улицу еще до рождения.
Она повернулась к двери.
— Уходите. Немедленно.
— Мы никуда не пойдем! — заявила Раиса Захаровна, скрестив руки на груди. — У нас есть права! Кирилл — отец! Он имеет право видеть ребенка и жить с ним! Мы в суд подадим! Мы ДНК сделаем! Мы докажем, что ты препятствуешь общению! Мы здесь прописаться имеем право, как родственники!
Лера рассмеялась. Это был нервный, но искренний смех.
— В суд? Подавайте. Делайте ДНК. Я только «за». Пусть суд установит отцовство и назначит нормальные алименты, а заодно я предъявлю чеки за все шесть лет лечения, обучения и содержания ребенка. А насчет жилья... Эта квартира куплена мной после развода. Вы к ней не имеете никакого отношения. Никакого. И прописаться здесь вы можете только в своих фантазиях.
Она взяла телефон со столешницы.
— Я считаю до трех. Если вы не уйдете, я вызываю полицию. Скажу, что в квартиру ворвались посторонние, угрожают мне и ребенку. У меня, кстати, камера в прихожей стоит, пишет со звуком. Ваше «представление» уже записано.
Лицо Раисы Захаровны пошло пятнами. Она поняла, что блеф не удался. Эта новая Лера — жесткая, циничная, уверенная в себе — была ей не по зубам.
— Пойдем, мама, — глухо сказал Кирилл, беря мать под локоть. — Пойдем. Ничего не выйдет.
— Ты пожалеешь! — шипела свекровь, пока сын тащил ее в коридор. — Ты приползешь к нам еще! Когда он вырастет и узнает, какая ты змея, что отца родного на порог не пустила! Бог тебя накажет, Лера! С жиру бесишься, в хоромах живешь, а родне кусок хлеба жалеешь!
— Мой хлеб заработан мной, — спокойно ответила Лера, открывая входную дверь. — А ваш бог, видимо, был в отпуске, когда вы беременную девчонку на мороз выгоняли. Прощайте.
Они вышли на лестничную площадку. Кирилл на секунду обернулся.
— Лер... Прости, если сможешь.
— Не смогу, — просто ответила она. — И не хочу. У меня нет на это времени.
Она захлопнула дверь. Щелкнул замок. Два оборота.
Тишина.
Лера прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Ноги больше не держали. Руки тряслись мелкой дрожью. Все эти шесть лет она носила эту обиду в себе, как тяжелый камень, боялась встречи, прокручивала в голове диалоги... А оказалось, что всё закончилось так быстро.
К ней подошел Пашка. Он не плакал, он был серьезным не по годам.
— Мам, ты чего? Они ушли?
— Ушли, маленький. Ушли.
— Это плохие люди были?
Лера посмотрела на сына. Ей не хотелось врать, но и не хотелось отравлять его детство своей ненавистью.
— Это просто несчастные люди, Паш. Они потеряли всё, что у них было, потому что не умели любить. А у нас с тобой всё есть.
Она встала, подхватила сына на руки, хотя он был уже тяжелым.
— Пойдем доедать шарлотку? С молоком?
— Пойдем! — обрадовался Пашка. — А мультик можно?
— Сегодня можно всё.
Через час, когда Пашка снова уснул, Лера вышла на балкон. Город спал, мигая огнями. Где-то там, в темноте, брели к автобусной остановке двое людей, которые когда-то были её семьей. Ей должно было быть их жаль? Наверное. Старая женщина и неудачливый мужчина без крыши над головой.
Но жалости не было. Было чувство выполненного долга перед той девочкой, которая шесть лет назад плакала на вокзале. Справедливость восторжествовала. Не та, киношная, где злодеи погибают, а жизненная — где каждый получает ровно то, что посеял. Они посеяли холод и равнодушие — и теперь пожинают одиночество. А она посеяла любовь и труд — и пожинает тепло своего дома.
Лера сделала глубокий вдох морозного воздуха. Завтра будет новый день. Нужно купить Пашке зимний комбинезон, записать его к логопеду и сдать отчет на работе. Жизнь продолжается. И в этой жизни больше нет места призракам прошлого.
Дорогие читатели, жизнь порой закручивает такие сюжеты, что ни одному сценаристу не снилось. Мы часто слышим, что нужно уметь прощать, что худой мир лучше доброй ссоры, особенно когда речь идет о родственниках и отце ребенка. Но есть поступки, которые перечеркивают всё, после которых слово «семья» теряет всякий смысл.
Как вы считаете, правильно ли поступила Лера, выставив бывшего мужа и свекровь за дверь?
Ведь они действительно оказались в трудной ситуации, без жилья. Стоило ли дать им шанс ради сына, или предательство, совершенное в самый уязвимый момент жизни, не имеет срока давности?
Смогли бы вы простить такое, если бы они искренне раскаялись, или разбитую чашку уже не склеить? Делитесь своим мнением и жизненными историями в комментариях.