Высокие горы да тёмные леса, прозрачные реки да красивые озёра, цветущие луга да зелёные поля, студёные ручьи да могучие реки — и как привольно дышалось!
Древние исполины стояли на страже времени, укрытые шапками туманов; сосны и ели нашёптывали посвящённым вековые тайны, а берёзы, шурша тонкими веточками, танцевали под ветром; серебряные нити рек вышивали узоры на земле; озёра, будто очи земные, глядели в бескрайние звёздные небеса, и блеск каждого драгоценного камня небосклона отражался в них; поля и луга тянулись до горизонта пестротканными полотнами, а ручьи переливались девичьим смехом.
Вот только могучая полноводная река скрипела ледоходом: огромные льдины, натужно кряхтя, сталкивались друг с другом, а бурное течение тяжело затаскивало их на каменистый берег, будто расчищая путь незримым ладьям морского царя. Холодный ветер нещадно кусал лицо, хватал ледяными пальцами и сжимал железные зубы, и Арай, не выдержав, спрятала красный нос в меховом воротнике. Она мелко дрожала, но не смела жаловаться; и, понурив голову, молчала.
Наставница её, опираясь на палку, то и дело останавливалась, но ворчать никак не переставала, шаркая тяжёлыми челюстями:
— Совсем ты ополоумела! Ты чавой-то удумала, сама-то с чего полезла к Райде? Тебя спросил тогда али чего в голову твою дурёную ударило?
Арай, глядя себе под ноги, пробормотала:
— Не спрашивал никто…
— А сейчас тебя кто спрашивал? — и голос Чушканзи зазвучал так, что северный ветер почудился ласковым дыханием лета.
Арай не решилась ответить наставнице и только, вжав голову в плечи, пнула гальку так, что та улетела на речной лёд и разбила его у самой кромки; и Арай проследила за её полётом, глядя куда угодно, но только не в спину наставницы.
— Ишь какая вымахала… — ворчливо гундосила Чушканзи. — Да упала на мою голову… Вы гляньте… Оставила б тебя баннику да горя не знала такого — с тобой возиться… — она вздохнула, и в тон ей утомлённая борьбой со сковывающим льдом Печора выбросила прозрачную скалу, особенно огромную. — Да куда уж от тебя денешься, горемычная?
— Я могу говорить?
— А тебе сказать что есть? Перебивать меня удумала, нахалка? — Чушканзи стала смурной настолько, что и посмотреть на неё без страху — никак. Арай замолчала, глядела аккуратно, исподтишка, точно выжидая момент, когда удастся ставить хоть словечко в защиту, но старуха никак не унималась: — Ты уж слушать научись! Быть может, тогда толку с тебя и станется, а сейчас — и шерсти клока нет, паршивица! Была б Зарни Авъя жива, солнце наше ненаглядное… Вот кто слушать-то умел… А нынеча кто заместо ней? Ты? Стыдоба, да и только!
Арай старательно сдерживала горькие слёзы, застывшие на глазах. Горло сдавило, как будто руками, и волосы упали ей на лицо, скрывая жгучий, лихорадочный румянец, и плечи дрогнули, но старуха не обратила внимания. Чушканзи примолкла, словно размышляя, жуя тонкие, морщинистые губы, и взгляд её, направленный в пустоту, предвещал недоброе.
— Думаешь, особенной стала, когдаль банник тебя так утащил? — прошипела она. — Думаешь, достаточно того, чтобы стать тэдысей и тем болеча туном? Думаешь, сумеешь заменить однажды Зарни? Свет белый клином на тебе не сошёлся: найду и другую, какая нимкыва достойна, а ты прочь подёшь.
Арай шепнула ответом:
— Я хочу.
А Чушканзи, хмыкнув особенно горестно, отозвалась:
— Хотенье есть, да хватит ли уменья? Никогда не забывай, кто ты, горемычная. Приблуда, да и только. Криворукая такая, что всё валится, что ни тронешь — даже горшок в печь не поставишь! Бездарная такая, что толку не станется вовек.
Боле они не говорили.
Печора, казалось, загрохотала льдинами острее и громче, воды её, взбеленившись, вышли из берегов, то и дело норовя накатить волнами до нежеланных путников: не единожды Арай отскакивала в сторонку, стоило только реке опасно приблизиться. Ветер заливался пуще прежнего, цеплялся за волосы, ершил мех, и наваливалось тёмное, серое небо.
Наконец, Чушканзи остановилась. Ветер затрепал особенно яростно, как взбешённый пёс, подол платья Арай, и та мелко затряслась, но старуха не глядела на неё — только на Печору.
— Эка льдины-то бросает Печора нынеча, ты глянь! Год, поди, тяжёл будет. Чёрный конь, небось, мир на спину взял заместо гнядого.
— Бросает льдины и бросает… Убудет, что ль, с реки?
— Споритныть со мной удумала, мерзавка?
Арай сжалась:
— И в мыслях не было, бабушка!
Та проворчала недовольно:
— Ничему ты никак не научишься.
— Ты уж прости, бабушка…
Но Чушканзи отмахнулась, как от летней таёжной мошкары, с негодованием и усталой злобой:
— Не стенай мне тут над ухом.
Они стояли у большой, болезненно скрюченной коряги, которая издали могла почудиться свернувшимся в мучениях человеком. Чушканзи постучала по ней палкой и недовольно хмурится, переводит угрюмый взгляд на реку:
— Беды ждать надобно. Не к добру, ох, не к добру это…
Права оказалась Чушканзи: утка прилетела поздно, а на крышах каркали вороны. Небо, обыкновенно ясное и высокое, пронзительно голубое, повисло серой громадой, а воздух, наполненный прежде в это время ароматами прогретой земли, первой зелени и тающего снега, стоял неподвижным и морозным, словно застывшим в ожидании беды. На деревьях, воткнутых бесплодными палками в землю, не проклёвывалась нежная листва, и ветви их тянулись иссохшими пальцами к небесам, моля о милости, и даже Солнце чудилось ледяным и далёким, а свет его — тусклым и безжизненным. Люди увтыра шептались, глядя на замёрзшие ручьи. Старики качали головами, а дети, некогда радостные и шумные, тихо играли у порогов, чувствуя, что что-то не так.
Весна не наступила. Она не пришла с её журчанием ручьёв, пением птиц и первыми цветами. Она исчезла, оставив после себя лишь мрак и тишину, как будто сама природа забыла, как дышать.
Что бы ни говорила Чушканзи, а Арай, проснувшись морозным тёмным утром, собрала нехитрые пожитки и ушла в лес — искать весну.
Скрипучий лес, словно живой, сомкнулся вокруг Арай, едва она ступила под его тёмную, угрюмую сень. Каждое дерево, корявое и древнее, будто нависало над ней, а ветви, покрытые тяжёлыми шапками снега, скрипели и стонали, как будто предупреждая её об опасности. С каждым шагом она проваливалась в нетоптаный снег, глубокий и рыхлый, который цепко хватал её ноги, словно пытаясь удержать. Едва заметные следы — то от лыж, то от собачьих лап — терялись в белой пустоте, и Арай, почти не замечая, как её ноги сами несли её вперёд, уходила всё глубже в чащу. Казалось, лес вёл её, направляя куда-то, куда она сама не решалась идти.
Но вдруг Арай остановилась. Сердце её замерло, а в груди поднялась тревожная волна. Лес вокруг не менялся — те же корявые ели, те же заснеженные ветви, те же тени, что ползли по земле, словно живые. Арай с ужасом поняла, что ходит кругами. Ель с раздвоенным стволом, которую она уже видела дважды, снова возникла перед ней, как зловещий знак. Трижды она, спотыкаясь о глубокий, цепкий снег, прошла мимо неё, и трижды лес возвращал её к этому месту, будто играя.
Тяжело выдохнув, Арай оперлась ладонью о шершавую кору ели. Её дыхание стало частым и прерывистым, а ноги подкашивались, будто готовы были подвести её в любой момент. Зуб на зуб не попадал — от холода, от страха, от осознания того, что она потерялась в этом бесконечном, безжалостном, безжизненном лесу. Дрожащей, замёрзшей ладонью она коснулась медвежьего клыка, висевшего на поясе. Твёрдый, холодный, он казался единственной опорой в этом мире, где всё вокруг было против неё. Лес молчал, и Арай сжалась внутренне.
— Слушай меня, Большой: я тебе — медовый тул, ты мне — проход. Я тебе — черинянь… — она вытащила обледеневшими пальцами обкусанный черинянь, — …кусочек. А ты мне — путь. Вöрса, Большой, не путай!
Арай бросила на корявый пень тул и кусочек черинянь, словно оставляя последнюю жертву перед лицом неведомого. Её пальцы дрожали, когда она торопливо, почти в ужасе, вывернула одежду наизнанку, как будто пытаясь обмануть саму судьбу. Сердце её колотилось, дыхание сбивалось, а в глазах читалось исступление, смешанное с животным страхом.
— Лес, — прошептала она, едва шевеля губами, и голос её был едва слышен, но в нём звучала мольба, отчаяние и надежда, будто прежде на её просьбы отвечали с искренней теплотой и заботой, но никак не зловещей тишиной. — Расступись или проводницей одари!
И лес ответил.
Не шепотом листьев, не шумом ветра, а странным, леденящим душу треском, слово древние деревья скрипели костяными ветвями. Арай вскрикнула, резко подпрыгнула на месте, как будто земля под её ногами внезапно ожила, и обернулась. Её глаза расширились от ужаса, а в груди застыл холодный ком — лес, казалось, смотрел на неё, и в его молчаливом взгляде таилось что-то невыразимо чужое и древнее.
На поляну к Арай вышла она.
***
На заснеженную поляну опустилась белая лебедь. Её крылья, широкие и сильные, взметнули в воздух облако искрящегося снега, рассыпавшегося вокруг тысячей алмазных искр. В одно мгновение птица исчезла, и на её месте появилась девица — стройная, светлая, словно сама зима, ожившая в человеческом облике. С её плеч медленно падали белые перья, мягко ложась на снег, как последний дар её прежнего обличья.
Она шла степенно, её шаги были легки и бесшумны, словно она не касалась земли. Но вдруг что-то внутри неё зашевелилось, заставив дыхание прерываться, и Юсь сорвалась вдруг на бег. Вокруг неё воздух звенел, как будто сам лес затаил дыхание, наблюдая за ней; и он, древний и непокорный, вдруг расступился перед ней, словно склонённый в почтительном поклоне. Ветви расступились, деревья раздвинулись, открывая путь, и Юсь исчезла в его глубинах, оставив за собой лишь тишину и лёгкий след на снегу, чтобы вынырнуть будто в другом мире, где нет места зиме и морозу.
Она оказалась на небольшой поляне, залитой нежным, почти волшебным светом утреннего солнца. Каждый луч, пробиваясь сквозь листву, танцевал в воздухе, окутывая всё вокруг мягким золотистым сиянием. Трава под ногами, изумрудная и бархатистая, будто её только что вытканная из шёлка, мягко прогибалась под шагом, а в воздухе витал сладкий аромат цветущих пёстрых трав.
Перед ней, на плетёном деревянном троне, восседал Царь Лесной, уставший, подпёрший голову рукой и прикрывший глаза. Его седые волосы, сплетённые с ветвями и листьями, казались частью самой природы, а деревянная корона, будто выросшая из его головы, была украшена тонкими узорами. Его глаза, глубокие и мудрые, светились тихим, почти мистическим светом, а в их глубине таились вековые тайны леса — и столь же тяжкая печаль.
У подножия трона копошилась мелкая живность: белки с пушистыми хвостами, зайцы с настороженными ушами, лисы с хитрыми глазами. Они двигались в гармонии, подчиняясь невидимому ритму, а в ветвях деревьев звенели нежнейшие голоса птиц. Их песни сливались в единый хор, ладный и прекрасный, подобный гимну, какой воспевало всё живое для Царя Лесного.
Словно и не застыла за порогом зима.
Словно и вовсе папеньке безразлично, что творилось за порогом его царства.
И пусть разгневанная, но Юсь замерла в почтении и благоговении — но лишь на миг, прежде чем сорваться на крик:
— Я скорей за каленика пойду! Али за ичöтика!
— А что ж не за гундыра сразу, строптивая?
Юсь, словно птенец, ищущий защиты, бросилась к ногам отца и опустилась перед ним на колени. Её голос дрожал, прерывался, словно каждое слово давалось ей с трудом, вырываясь из самой глубины души:
— Папенька… — шептала она. — Ты знаешь его. Ты знаешь, что не видать мне с ним ни счастья, ни довольства. Зачахну я, увяну, как цветок без солнца, едва стану его женой.
Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие, как слёзы, которые она сдерживала сейчас и которые проливала ночами прежде. Царь Лесной, могучий и мудрый, глядел на дочь с бездной нежности в глазах. Его рука, грубая и тёплая, мягко легла на её голову, и он гладил её волосы, словно пытаясь успокоить бурю в её сердце.
— Нет пути иного, милая моя, — проговорил он. — Судьба твоя уже написана, и ничто не изменит её. Или что — желаешь, чтобы весна не наступила?
Юсь замерла, и сердце её сжалось болью. Она знала, знала в глубине души, что отец прав, но это знание не принесло ей утешения. Только тишина леса, окружающая их сопереживала её горю, и даже птицы затихли.
Юсь всхлипнула:
— Папенька! Да он просто издевается! Надо противостоять ему, а не идти на поводу!
Но отец остался непреклонен:
— Ты станешь женой Царя Зимы! И он будет ждать тебя у ледяной горы на краю мира!
И Юсь вырвалась из отцовских объятий. Её ноги, будто сами по себе, понесли вперёд, туда, куда глядели глаза, туда, где не было ни боли, ни сурового отцовского приговора. Слёзы, горячие и горькие, струились по её раскрасневшимся щекам, оставляя на коже следы, как ручьи на весенней земле. Из горла вырывались рыдания — глухие, удушливые, словно каждое из них вытягивало из неё кусочек души.
Она бежала, не видя ничего вокруг. Деревья, кусты, тропинки — всё слилось в одно сплошное пятно, как точно мир вокруг неё растворился в тумане, и ничто живое не посмело бы встать у неё на пути. Всё попряталось, затаилось, ушло прочь с дороги дочери Лесного Царя, будто чувствуя, что сейчас она — сама стихия, неудержимая и яростная.
Запыхавшись, Юсь упала на колени перед маленьким заснеженным озерцом. Лёд у самого берега едва треснул, словно хрупкая плёнка, готовая разорваться под тяжестью её горя. Юсь опустила руки в снег, чувствуя, как холод проникает в кожу, пытаясь заглушить огонь внутри. Она умывалась снегом, как будто могла смыть с себя всю боль, всю несправедливость, всю тяжесть своей судьбы.
И вдруг за спиной раздались шаги. Кто-то хрустел снегом, осторожно, почти неслышно, но тут же замер, не решаясь подойти ближе. Тишина вокруг стала ещё глубже, ещё напряжённее, и сам лес затаил дыхание.
— Ах, подите прочь, папенька! Никого глаза мои видеть не желают! — воскликнула Юсь и совсем не царственно шмыгнула носом. Холодная вода жгла больно щёки, и Юсь, вскочив, обернулась, но увидела перед собой только маленькую девчушку.
***
Арай замерла в нерешительности.
Беловолосая девица тут же приосанилась, словно сбрасывая с себя пелену отчаяния. Её спина выпрямилась, плечи расправились, а взгляд, ещё минуту назад полный слёз, стал твёрдым и властным. Она подняла голову, и в её движениях появилась диковинная величавая стать, будто перед Арай стояла не иначе как тун, пусть молодая, но ведущая увтыр с достоинством. Снег на её одежде сверкнул драгоценными камнями, а растрёпанные волосы чудились волшебным ореолом, обрамляющим её лицо. Её фигура, озарённая бледным светом зимнего дня, выглядела потусторонне, как будто она была духом леса, вышедшим из тьмы, чтобы напомнить миру о своей силе.
Девица проговорила:
— Кто из смертных осмелился нарушить мой покой?
Каждое слово падало в тишину, как камень в воду, создавая круги на поверхности. Девица стояла, словно сама стала частью этого заснеженного мира — гордой, неприступной, как древнее дерево, корнями уходящее в самую глубь земли. Её глаза, холодные и пронзительные, глядели на Арай, робко застывшую и с трудом пробормотавшую стеснительное:
— Арай, ученица тэдыси Чушканзи.
— Склонись же, Арай, ученица тэдыси Чушканзи, пред Юсь, дщерью Царя Лесного!
Арай неловко опустилась на колени и заговорила:
— Не хотела тревожить дщерь Царя Лесного! Я лишь услыхала, как плачут, и решила проверить, не нужна ли помощь. Авось, заплутал кто в лесу и теперь слёзы льёт.
Прошелестела ответом Юсь тихонько и печально:
— Не терялся никто. Это другие слёзы. Вставай же, Арай, ученица тэдыси Чушканзи. Негоже мне принуждать тебя колени преклонять.
***
***
Арай медленно поднялась с колен, отряхивая снег с своего простого, скромного платья, которое казалось ещё более невзрачным рядом с ослепительным великолепием Юсь. Белоснежное одеяние дочери Лесного Царя переливалось серебром, сверкало драгоценными каменьями и было украшено лёгкими, как воздух, перьями. Рядом с этой роскошью Арай чувствовала себя словно заблудившаяся ворона, побитая и грязная, среди лебедей — неопрятной, неуклюжей, недостойной даже взгляда.
Великий стыд накатил на Арай волной, сжимая сердце и заставляя щёки гореть румянцем. Как она посмела? Как осмелилась потревожить саму Юсь, дочь Лесного Царя, ту, перед кем даже деревья склоняют свои ветви? Негоже так… непорядочно… мысли путались, а руки дрожали от смущения.
Арай опустила взгляд, пытаясь спрятать лицо, и судорожно порылась в сумке. Её пальцы нащупали небольшой пирожок, уже остывший, но всё ещё пахнущий теплом домашнего уюта. Она протянула его Юсь, держа на почтительном расстоянии, словно пытаясь этим жестом извиниться за неловкую дерзость.
— Прости… — пробормотала Арай. — Может, черинянь?
Юсь замерла, широко раскрыв глаза, а потом из её груди вырвался тихий, едва слышный смешок — невесёлый, скорее, горький, словно он был выжатый силой. Её губы дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но эта улыбка была вымученной, натянутой, словно маска, за которой скрывалась целая буря чувств. Юсь всхлипнула, и этот звук, такой тихий и сдержанный, прозвучал громче любого крика. На её глазах, в самых уголках, застыли слёзы — прозрачные, хрупкие, готовые упасть в любой момент. Они не текли, а просто замерли, точно капли росы на лепестке цветка.
В этот момент Юсь казалась одновременно сильной и беззащитной, как будто её гордость и достоинство боролись с чем-то глубоко спрятанным, чем-то, что она давно пыталась скрыть. И в её взгляде, в её улыбке, в её слезах читалось столько недосказанности, что даже воздух сгустился, наполнившись тихим, но пронзительным напряжением.
Юсь выдохнула резко и отрывисто:
— Да разве ж черинянь прогонит прочь мои печали?
— Когда грустно, черинянь всегда помогает, — просто отозвалась Арай.
— Раз помогает… — Юсь вытерла рукавом слёзы, взяла черинянь и разломила пополам, протянув тут же половину обратно Арай. — А какая чери?
— Окунь. Ничего нет слаще окуня, точно говорю!
Может, конечно, рыбный пирожок не решал проблемы с Чушканзи и не спасал от нападок Эзымчачи, да и сравнивать бесконечно себя с Эзысь и Зарни Арай не прекращала, но порой, уходя к древнейшему и заброшенному капищу, где резные безглазые идолы глядели на неё будто бы даже с сочувствием, и уплетая там черинянь, она чувствовала себя лучше. Болтая ногами, Арай глядела на своенравную бурлящую Печору, бившуюся о скалы там, внизу, и подставляла лицо солнцу — и в такие моменты никакие печали не беспокоили её душу и не бередили ран.
Они с Юсь сидели на камне, вдруг поросшем от касания тонкой белой руки тёплым мхом, и молчали, думая каждая о своём, а, косясь на Юсь, Арай видела, как разглаживалось светлое лицо, как высыхали слёзы — и улыбнулась. Что бы ни тревожило Юсь, оно отступило назад.
— Что ты делаешь в лесу, Арай? — подала голос Юсь, едва дожевала нянь. — Не балуют нас тэдиси визитами в таких чащобах. Как отпустили вовсе?
— Я сама ушла, — пожала плечами Арай. — Чтобы найти весну. Ты… не знаешь что-нибудь?
И сама устыдилась тому, как нелепо прозвучал этот вопрос. Мало того, что с дочерью Царя Лесного разговаривает, как с задушевной подругой, и на камне сидит, поедая черинянь, так ещё и о помощи в таком ответственном деле спрашивала, словно бы для самой Юсь — пустяк сущий. Ни уважения, ни трепета — Арай только хотела извиниться за грубость, но Юсь опередила, перебив невысказанное:
— И у смертных тоже?
Арай лишь кивнула, и Юсь примолкла, задумавшись. Её взгляд скользнул по заснеженному лесу, где даже деревья казались застывшими в ожидании. Она вздохнула, и её дыхание превратилось в лёгкое облачко пара, растворившееся в холодном воздухе.
— Я знаю, в чём проблема, — проговорила Юсь. — Я должна выйти замуж за Царя Зимы, чтобы он отпустил Весну. Зима запер Весну где-то в ледяной пещере, охраняемой Метелью, но где эта пещера, никто не подскажет, кроме самого Зимы и его слуг. Я уж точно не помощница… Пусть даже догадываюсь, чем можно растопить путы самого Зимы.
Арай в изумлении покосилась на Юсь, и та улыбнулась, пусть в улыбке её сквозила печаль, и закончила:
— Нам бы помог огненный цветок. Уж если чем и топить волшебный лёд, то им.
— А где искать этот цветок?
— Я провожу тебя, — пообещала Юсь.
Юсь обернулась белым лебедем, и Арай, схватившись, взлетела вместе с ней под облака. Таёжные просторы раскинулись под ними, точно живая картина, сотканная из тысячи оттенков зелени, белого снега, серебристых вод и тёмных горных вершин.
Реки, извивающиеся среди лесов, словно серебряные нити, вышитые на зелёном полотне тайги, льдисто блестели под лучами солнца; то широкие и спокойные, то узкие и извилистые, проложившие пути сквозь каменистые ущелья.
Тайга простиралась бескрайним морем зелени и белого снега: сосны и ели, высокие и стройные, стояли, как древние стражи, их верхушки покрыты шапками снега, искрящимся на солнце, словно рассыпанные самоцветы. Берёзы, с их белыми стволами и тонкими ветвями, виделись нежными и хрупкими на фоне могучих хвойных исполинов, и их тонкие веточки шуршали под лёгким ветром, нашёптывая вековые тайны. В некоторых местах лес становился гуще, превращаясь в непроходимую чащу, где деревья стояли так близко друг к другу, что их кроны сливались в единый зелёный ковёр, а где-то виднелись прогалины — небольшие поляны, засыпанные снегом, где извивались следы невидимых зверей. Озёра, разбросанные среди лесов, как ходы в подводные миры, отражали небо.
Вдалеке, на горизонте, высились горы. Их вершины, покрытые вечными снегами и укрытые шапками облаков, которые то и дело цепляются за их склоны, устремлялись высоко в небо, не то удерживая его, не то норовя расколоть. Свет солнца играл на их каменистых слоистых боках, создавая причудливые тени, а где-то среди гор выглядывали ущелья, глубокие и тёмные, словно входы в неведомые чудские царства.
С высоты Арай заметила и лесных обитателей. Вот лось, величественный и спокойный, шёл по снегу, оставляя за собой глубокие следы. Где-то вдалеке мелькнула шкурка лисы, пробежавшей между деревьев. На ветвях сосны сидел орёл, сложив за спиной крылья, и его острый взгляд следил за добычей. А внизу, у реки, видны следы бобра — и его хатки, сложенные из веток, и плотины.
И небо, играющее холодными, но невероятно глубокими оттенками.
Ясное и серое, с редкими облаками, плывущими подобно ладьям и окантованные робким солнечным светом точно серебром. Близкое и недосягаемое одновременно, как будто его можно коснуться рукой, в то же время оно простиралось в бесконечность, уходя за горизонт, где земля сливалось с небом в единой дымке.
Порой облака собирались в причудливые фигуры — то в огромного лебедя, подобного Юсь, то в горный хребет или даже уснувшего на заре людских времён великана, то в свившегося змея, — и казалось, что они рассказывали свои истории тем, кто умел их читать.
И вот на горизонте показалась огненная гора. Поначалу она чудилась совсем крохотной, жалкой песчинкой, но чем скорее приближались Арай с Юсь, тем круче нависала над ними гора, тем страшнее виделась, тем свирепее щетинилась глубокими ущельями и острыми сколами, будто ударил по ней могучий кузнец молотом да пустил пламенную кровь. От горы исходил глубинный жар, будто кто раздувал меха.
Лицо Арай обдало раскалённым жаром огненной горы, выдыхающей в мучительном кашле потоки лавы и оседающего на коже пепла; воздух дрожал от жары, сухие и горячие ветра били по реками, и каждый вдох жёг изнутри. Гора коптила сами небеса: над ней вились не белые облака, но серая пелена, а из самих глубин земли поднимался утробный гул, похожий на рёв разъярённого зверя — или медведя-шатуна. Арай, закашлявшись, только крепче сжала перья Юсь, и сквозь мутный саван вдруг рассмотрела цветок.
— Там! — сипло крикнула она. — Выше!
Белое оперенье Юсь покрылось чёрной копотью, но лебедь подлетела ближе к исходящему оранжевыми и красными искрами кратеру, бурлящему лавой, — так, чтобы Арай смогла схватить цветок, обжигая ладони. Его лепестки пылали, точно живые языки пламени, переливались всеми оттенками огня и излучали мягкий свет, как у далёкой звезды; цветок оказался тёплым, как печь, но не опалял до кости.
В этот момент огненная гора зашлась в лавовом кашле с новой силой, и сама земля застонала под биением внутреннего огня. Из кратеры вырвались столбы огня и дыма, раскалённые камни полетели в воздух, падая так близко, что оседали чёрным на лебяжьих крыльях, и жар стал совсем невыносим — Арай закрыла рот ладонью, но глаза резало беспощадно, а лицо заливало слезами.
Едва Арай сорвала цветок, такой мягкий и такой нежный, как гора замерла, будто у неё выдрали из груди сердце. Застыли камни, улеглась лава, и рассеялся дым, открыв чистейшее голубок небо. Цветок горел, но теперь — спокойно и умиротворённо, и его тепло разлилось по телу Арай, согревая и придавая сил.
— Спасибо за жертву, — одними губами проговорила Арай.
А Юсь не опустилась — ни на гору, ни подле неё, как бы ни кричала Арай.
***
Шумя белыми крылами, Юсь опустилась в царстве вечных снега и льда.
Они оказались у подножия гигантской ледяной горы, вытянувшейся настолько высоко, что Арай не видела вершины, и сверкающей, точно вырезанная из одного огромного алмаза. Горные склоны блестели в свете холодного, будто потухшего, солнца, отражая миллионы искр. Лёд здесь не просто холодный — он ощущался живым, дышащим, словно гора наблюдала за ними невидимыми глазами. Ветер, пронизывающий до костей, гулял привольно между ледяных пиков, то воя, то шепча.
Арай, завернувшись в меховую накидку, поглядела на гору с недоумением. Её щёки покраснели от мороза, а ресницы покрылись инеем. Она повернулась к Юсь, стоявшей рядом, спокойной и величественной, ничуть не покрасневшей, словно холод её не трогал.
— Юсь, — начинает Арай, и её слова превратились в пар, — что мы тут забыли?
Юсь обернулась на оклик, а её глаза, холодные и глубокие, как зимнее небо, поглядели на Арай с лёгкой улыбкой.
— Царь Зимы должен ждать меня здесь, как сказал папенька, — отозвалась она. — Он знал, что я явлюсь, пусть и не по своей воле. Здесь его твердыня, и пещера с Весной наверняка где-то рядом.
— Но где он? — спрашивает она, оглядываясь вокруг. — Я не вижу никого. Только лёд и снег. И этот ветер… он словно хочет нас прогнать.
Юсь сделала шаг вперёд, подол её белоснежного платья дрожал на ветру, а волосы, светлее лунного света, лишь слегка колыхались. Она подняла руку, указывая на вершину горы.
— Там, — только и проговорила Юсь.
Арай поглядела на гору снизу вверх, и сердце её сжалось от страха.
— Почему мы не полетим?
— Он нас услышит, — покачала Юсь головой. — Не стоит рисковать.
Юсь пошла впереди легко и бесшумно, не касаясь земли, и Арай ничего не оставалось, кроме как последовать за спутницей, проваливаясь в глубокий снег и цепляясь за ледяные выступы, чтобы не упасть.
Ветер усилился, его порывы зло и резко хлестали по лицу и рукам, словно сама гора силилась их остановить. Лёд под ногами скользил, а воздух становится всё холоднее. Пальцы Арай онемели, лёд кусался даже через варежки, а дыхание становилось всё тяжелее, будто они погружались под воду. Но Арай продолжала упрямиться и идти.
Наконец, они достигли узкого уступа, скрытого за ледяной стеной. Юсь остановилась.
— Вот она, — указала она на тёмный проход, едва заметный среди льда. — Пещера с весной. Здесь Зима держит пленников. Я слышу…
И стоило Юсь шагнуть к пещере, как налетела пурга; вихрился снег, вихрился воздух, и снег забивался под мех. Щурясь, обхватывая себя руками, Арай разглядела в метели оленя — но оленя необычного. Он стоял посреди вьюги, не шевелясь, словно призрак, и его шерсть, покрытая белым инеем, сверкало ярче ночных звёзд и ярче всех самоцветов, выкопанных из горных недр. Голова его была черепом с белоснежными рогами, увешанными сосульками. Он замер, слепо глядя на них, и вокруг него не завывала метель, словно бы он сам был её источником.
Дух Метели. Вот он какой.
Арай закрыла глаза, чтобы не видеть духа, и начала петь.
Она пела не слова, а образы — те самые, что её мать когда-то напевала ей, убаюкивая в колыбели. В её пении слышался шелест берёз, растущих у родного дома, их тонкие ветви, шуршащие на ветру. Она пела о тёплых летних вечерах, когда солнце садится за горизонт, окрашивая небо в розовые и золотые тона, а воздух наполняется ароматом свежескошенной травы. В её голосе звучало журчание ручья, бегущего между камней, и смех детей, играющих на лугу. Она пела о трескучей печи, согревающей дом, и о запахе свежего хлеба. Она пела о звёздах, которые светили ярко, и о луне, которая окутывает землю серебристым светом, словно покрывалом.
Она пела о доме.
Сначала дух метели разбушевался лишь пуще прежнего, его вихри стали яростнее, а холод — невыносимее. Но постепенно буря замедлялась, а снежинки будто подчинились плавному ритму колыбельной. Ветер стихал, его вой превратился в лёгкий шёпот, а затем и вовсе затих — только тогда Арай открыла глаза. Дух метели приблизился к ней, глядя с удивлением и... признательностью. Он как будто вспомнил что-то давно забытое, что-то, что похоронила под снегом и заковала в жгучий лёд его новая сущность, — тепло и дом.
Арай глубоко вдохнула, прижала огненный цветок к груди.
Наконец, они с Юсь вошли в пещеру, увенчанную резной аркой, блестящей на солнце. Лёд здесь не просто прозрачный: он переливался синим и зелёным, создавая причудливые тени, пляшущие на каменному полу, а ветер, забредший внутрь, стонал, мечась между сталагматов-колонн. С потолка свисали ледяные зубы, как в пасти древнего чудовища, готовой сомкнуться в любой момент; и с потолка порой падали льдины, звонко разбиваясь об пол.
В глубине пещеры, в самом её сердце, находился Дух Весны, закованный в объятия льда. Совсем юный, выглядящий мальчишкой, Весна словно спал. Лёд, сковывающий его, оказался не просто холодный — почти живым. Он пульсировал, словно дышал, и время от времени из него вырывались струйки холодного пара, которые тут же замерзали, образуя новые слои льда.
Арай подошла ближе и прикоснулась ко льду цветком.
Но не успел Весны оправиться от снежного плена, не успел толком сказать что-нибудь, не успел даже открыть глаза, как пещера затряслась. Лёд на стенах затрещал, а с потолка упали огромные глыбы, стозвонно разбиваясь о пол. Заревела метель, и показался монструозный исполин, в чьём полузверином обличье едва угадывались человеческие черты. Его глаза горели холодным голубым светом, а тяжёлое его дыхание превращалось в клубы пара, которые тут же замерзали, образуя ледяные кристаллы. Он двигался медленно, но мощно, так, что каждый его шаг заставлял землю дрожать.
— Вы думали, что сможете просто уйти? — его голос звучит, как грохот лавины, — Весна никогда не будет свободна, пока я жив! Вечно править должно зиме! — зычно воскликнул Зима. — Вечно должно лежать земле под ледяным покрывалом! А ты… — сверкнул он взглядом, как молнией, в сторону Юсь, — …ты умрёшь здесь, и отец тебе не поможет.
Зима поднял руку, и из неё вырвался вихрь; ветер выл голодным зверем, холод впивался зубами в кости, и Арай закрыла лицо руками, чувствуя, как её кожа покрылась инеем а Юсь, пусть и закрывшая их крылами, пусть и горевшая решимостью, — даже она не умела противостоять такой силе. Они не увидели, что случилось; не увидели, но вдруг уловили пёстрый аромат цветов. Щурясь, Арай приоткрыла глаза и увидела, как вокруг них выросли защитным кругом многие и многие цветы: они пробивались сквозь лёд, кристаллы и камень, раскрывали нежные бутоны и отражали бурю, разбивающуюся о них на тысячи искр.
Зима отступил на шаг, дыша яростью.
— Это ещё не конец, — его голос просвистел ледяным ветром. — Я вернусь. Зима всегда возвращается.
Он сделал ещё шаг назад — и обратился в снежные узоры.
А Весна, прозрачный и словно сотканный из робких солнечных лучей и утреннего ветерка, с улыбкой мягкой, как первый весенний дождь, глубоко, но так устало выдохнул.
— Спасибо тебе, Арай, — произнёс он, и его голос звучал журчанием ручья, шелестом первых листьев. — Ты вернула мне силу. Спасибо и тебе, Юсь, — склонил Дух голову, кланяясь им обеим.
Его тело становилось прозрачнее и прозрачнее, пока не превратилось в лёгкое сияние; и с первыми шагами Духа Весны мир вокруг переменился.
Лёд на реках, ещё недавно толстый и неподвижный, вдруг затрещал, как будто проснувшись от долгого сна. Трещины побежали по льдам, и вот уже первые струйки воды пробились наружу, звонко журча и неся с собой свежесть и жизнь.
Деревья, ещё недавно стоящие голыми и безжизненными, выпустили первые почки. Они были крошечными, совсем беззащитными, но в каждой из них чувствовалась огромная сила, готовность к возрождению жизни. Ветви тянулись к Солнцу, радуясь его теплу, а кора деревьев стала мягче, сбросив зимнюю оцепенелость, и залоснилась бурым, точно звериные шкуры.
Воздух наполнился сладким, пьянящим ароматом цветущей черёмухи. Он разносился по лесу, смешиваясь с запахом свежей травы и влажной земли.
Сквозь шелест листьев и журчание воды пробились голоса птиц. Они пели, приветствуя возвращение весны, и даже воздух зазвенел от их голосов, уносящихся высоко в ясное, теплеющее небо.
***
Арай посадила у дома дивный цветок пламени, который расцвёл теперь яркими, живыми красками, словно вобрав в себя тепло и свет, что она принесла из своих странствий. Его лепестки, трепещущие на ласковом ветру переливались всполохами огня — от нежно-золотистого до глубокого алого, как будто в них заточена сама душа весны.
В лесу, среди первых подснежников, робко пробивающихся сквозь остатки снега, Арай услышала лёгкий, серебристый смех Юсь. Он звенел капелью, разносился между деревьями, наполняя воздух радостью и жизнью. И вместе с ним доносился шелест её белоснежных крыльев — нежнее касания ветерка, но в то же время мощный, как дыхание самой природы. Это был звук свободы, звук надежды, звук того, что даже в самом мрачном и жутком зимнем лесу, в самой холодном и тёмной пещере всегда найдётся место для света и тепла.
Весна пришла.
И Арай улыбнулась.
Автор: Алиса Горислав
Источник: https://litclubbs.ru/articles/69534-utka-i-lebed.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: