Вы когда-нибудь задумывались, почему на Сенатской площади в декабре 1825 года солдаты кричали «Ура, Константин, ура, Конституция»? Думаете, они жаждали либеральных свобод или ограничительной монархии? Чёрта с два. Большинство из них искренне полагали, что Конституция — это имя жены великого князя Константина. Это старый исторический анекдот, но в нём, как в капле воды, отражается вся суть отношений русского солдата и бунта. Рядовой состав тогда вообще не собирался свергать царя. Их вывели обманом, офицеры-заговорщики просто сыграли на их верности присяге, соврав, что законного государя Константина зажимают, а власть узурпируют. Если бы солдаты узнали правду — что их ведут против помазанника, — они бы своих же офицеров там, на площади, на штыки и подняли.
Меня всегда умиляют эти разговоры о «рабской покорности» или о «бесконечном терпении» русского народа. Мы любим крайности. Но история — дама циничная, она не терпит лирики. Если мы хотим понять, почему русская армия столетиями оставалась, пожалуй, самым дисциплинированным и молчаливым инструментом в руках самодержавия, нам придётся отбросить сказки о патриотизме и заглянуть в бухгалтерские книги и солдатские котлы.
Давайте начистоту. Почему солдаты не бунтовали?
Первое, что приходит в голову любителям простых ответов — страх.
И они отчасти правы. Система, отлаженная ещё Петром Великим, работала как часы. Муштра, палки, шпицрутены. Дисциплина вбивалась в позвоночник на физическом уровне. Но дело не только в боли. В российской армии, в отличие от западных, всегда была одна зияющая дыра — отсутствие сильного корпуса унтер-офицеров. Сержантов, капралов — той прослойки, которая живёт в одной казарме с солдатами, но уже обладает властью и авторитетом.
На Западе сержант — это батяня, лидер, вокруг которого строится коллектив. У нас же была пропасть: есть «их благородие» офицер, существо с другой планеты, и есть серая масса нижних чинов. Вертикаль была абсолютной. Приказ падал сверху, как кирпич, и обсуждению не подлежал. А чтобы организовать бунт, нужен низовой лидер. Нужен тот, кто в курилке скажет: «Хватит, мужики». А таких лидеров система вымывала или не создавала вовсе. Солдат оставался один на один с левиафаном государства. Бунт одиночки — это самоубийство, а для коллективного действия не было клея.
Но если вы думаете, что империя держалась только на кнуте, вы ничего не понимаете в управлении людьми. Кнутом можно гнать стадо, но нельзя заставить людей умирать за тебя двести лет подряд. Был и пряник. И этот пряник, по меркам того времени, был очень сладким.
Советская историография любила рисовать рекрутчину как ад на земле.
Двадцать пять лет каторги, вырванные годы, плач по деревням. Всё так, для крестьянской семьи уход кормильца в рекруты был трагедией, его отпевали заживо. Но давайте посмотрим на это глазами самого рекрута, который уже попал в жернова.
Что такое русский крестьянин XVIII–XIX века?
Это человек, который живёт впроголодь. Мясо он видит по праздникам, если повезёт. Он зависит от урожая, от барина, от погоды, от эпидемий. Он никто. И вот его бреют в солдаты. Да, первые месяцы — шок и муштра. Но потом начинается быт. И вдруг выясняется, что в армии кормят. Каждый день. Мясо, хлеб, каша — гарантированно, независимо от того, был ли дождь летом. Для вчерашнего пахаря это уже был скачок в уровне жизни.
Второе — статус. Вспомните лермонтовское «Бородино»: «Скажи-ка, дядя…». Вы думаете, это обращение к родственнику? Нет. «Дядька» в армии — это наставник, старый солдат. Это уважаемый человек. Вчерашний крепостной, ставший солдатом, выходил из сословия «тяглового скота» и становился государевым человеком. У него появлялись деньги — пусть небольшие, но свои. У него появлялась возможность приодеться, выпить вина, даже сходить к женщинам за монету. Он видел города, страны, он общался с офицерами-дворянами. Хочешь не хочешь, а культура просачивалась. Ветеран наполеоновских войн по уровню кругозора превосходил своего деревенского брата, как профессор превосходит первоклассника. Он мылся, он брился, он носил мундир. Он переставал быть бесперспективным мужиком .
И это, пожалуй, самый циничный секрет лояльности. Государство делало солдата привилегированной кастой по сравнению с крестьянством. Солдат знал: ему есть что терять.
А что в конце?
После двадцати пяти лет службы? Возвращаться в деревню, к сохе?
Боже упаси. Помещики сами боялись таких возвращенцев как огня. Представьте: приходит в село мужик, который пол-Европы прошагал, убивать умеет профессионально, а главное — у него чувство собственного достоинства появилось. Он барину в ноги кланяться не будет. Он и на вилы может поднять. Поэтому отставных солдат охотно брали на государеву службу — в полицию, в жандармы, в смотрители, в швейцары. Они становились частью низовой власти. Система своих не бросала, она их перерабатывала в охранников режима.
Именно поэтому солдаты не бунтовали. Они смотрели на крестьян свысока. Бунт для них означал потерю статуса, пайка и будущего. Это была сделка: ты отдаешь нам жизнь и свободу, а мы даем тебе сытость и чувство превосходства над лапотниками.
Когда эта система рухнула?
Ровно в тот момент, когда государство решило, что ему нужна массовая армия. Реформы Милютина, 1874 год. Введение всеобщей воинской повинности. Срок службы сократили, призывать стали всех. И магия исчезла. Армия перестала быть закрытой кастой профессионалов. Казармы наполнились обычными крестьянами, которых выдернули от сохи на несколько лет и которые мечтали только об одном — вернуться домой. Они не чувствовали себя элитой, они чувствовали себя временно закабаленными.
Вот тогда-то фундамент и поплыл. К началу XX века армия стала просто вооружённым народом, со всеми его обидами, недовольством и революционным брожением. И в 1905-м, и в 1917-м солдаты уже не были опорой трона. Опорой остались только казаки — вот они-то как раз сохранили свой сословный, привилегированный статус, им было что защищать. А пехотный Ваня, которого оторвали от земли и кинули в окопы Первой мировой, никакой лояльности к империи уже не питал.
---