Часть 1. Бетонный фундамент
— С моей недвижимостью вопрос закрыт, это табу. Квартира не касается ни тебя, ни кого-то из твоих родственников, — заявила Светлана мужу, откладывая в сторону папку с документами.
Её голос звучал ровно, без ненужных вибраций, но Эдуард, сидевший напротив за кухонным столом, ощутил, как воздух в помещении стал тяжелее. Он жевал бутерброд с колбасой, и тот вдруг показался ему сухим, словно он пытался проглотить кусок картона.
— Я просто спросил, — Эдуард попытался придать лицу безразличное выражение, но губы предательски скривились. — Мы всё-таки семья. Три года живем.
Светлана посмотрела на него поверх очков. В её взгляде не было тепла, только прагматичный расчет, с каким она обычно проверяла сметы в своей языковой школе.
— Мы живем в квартире, которая принадлежала моей матери, а теперь принадлежит мне по дарственной. Это, Эдик, называется раздельное имущество.
История эта началась полгода назад. Галина Сергеевна, мать Светланы, была женщиной жесткой, старой закалки. Когда слегла бабушка в Воронеже, Галина Сергеевна, не раздумывая, собрала чемоданы и уехала ухаживать за ней. Светлана и Эдуард остались полными хозяевами в «двушке» на проспекте Мира. Жили тихо. Эдуард укладывал асфальт, возвращаясь домой с запахом гудрона и солярки, который не брал ни один гель для душа, а Светлана допоздна засиживалась в своей школе, выстраивая учебные планы.
Когда бабушки не стало, воронежская квартира отошла Галине Сергеевне. Мать поступила так, как считала нужным: осталась жить в провинции, где климат мягче, а московскую жилплощадь официально подарила дочери.
Эдуард, узнав новость, испытал сложную гамму чувств. Сначала радость — свое жилье, пусть и жены, лучше съёмного угла. А потом пришла обида. Липкая, тягучая, как горячий битум. Почему только ей? Разве он не вкладывался? Разве не он менял смеситель в ванной и прибивал полки в прихожей?
— Значит, я здесь никто, — резюмировал Эдуард, отодвигая тарелку.
— ТЫ здесь муж. Но хозяин квадратных метров — Я, — отчеканила Светлана. — И давай не будем портить вечер. У меня завтра сложный семинар с носителями языка.
Эдуард промолчал. Но внутри у него уже начало расти темное зерно недовольства, которое очень скоро дало первые всходы, щедро поливаемое советами со стороны.
Часть 2. Ядовитый шепот
Тамара Павловна, мать Эдуарда, жила в соседнем районе в старой «хрущевке». Женщина она была активная, но бестолковая в своей активности — вечно суетилась, давала советы, о которых никто не просил, и считала, что мир несправедлив к её сыновьям.
— И что, она тебя даже в долю не вписала? — Тамара Павловна помешивая чай, смотрела на сына с жалостью, которая унижала хлеще открытого оскорбления. — Вот так, значит? Пользуется тобой, мужик в доме нужен, а как до дела — всё себе?
— Мам, это её мать подарила. Имеет право, — вяло отбивался Эдуард, хотя слова матери падали на благодатную почву.
— Право-то имеет, а совести не имеет! — всплеснула руками женщина. — Ты посмотри на Кирилла. У него ситуация один в один, только люди там порядочные.
Кирилл, младший брат Эдуарда, жил с Полиной. Тихая, скромная Полина недавно пережила трагедию — умер отец. Мать у неё скончалась давно от онкологии, и вот теперь она осталась сиротой. В наследство ей досталась хорошая квартира. И что сделала Полина? Она, едва вступив в права, переписала половину на Кирилла. «Мы же одно целое, у нас дочка растет», — сказала она тогда.
Для Тамары Павловны это стало знаменем, которым она теперь размахивала перед носом старшего сына.
— Полина — святая женщина, — вещала мать, подливая кипятка. — Она понимает, что муж — это глава. А твоя Светочка? Деловая, бизнес-леди... Смотрит на нас как на грязь. Ты для неё, Эдик, просто удобная функция. Принеси, подай, почини. А если завтра развод? Ты куда пойдешь? Ко мне на раскладушку?
Эдуард мрачнел. Пример брата больно бил по самолюбию. Кирилл, работавший простым логистом, теперь был совладельцем недвижимости, а он, Эдуард, старший брат, пахал на дорогах под палящим солнцем и оставался «приживалом».
На семейных встречах Кирилл держался уверенно, похлопывал брата по плечу, и Эдуарду казалось, что в этом жесте сквозит снисхождение.
— Ты бы поговорил с ней жестче, — напутствовал Кирилл, когда они курили на балконе. — Женщина должна чувствовать силу. Полинка сама предложила, я даже не просил. Потому что уважает. А тебя, брат, похоже, держат за дурачка.
Злость Эдуарда крепла. Он начал замечать в поведении жены то, чего раньше не видел. Ему казалось, что она специально оставляет деньги на комоде, словно чаевые. Что она слишком громко говорит по телефону на английском, подчеркивая его необразованность.
Однажды вечером он попытался зайти издалека.
— Света, а если мы захотим расширяться? Продать эту, купить побольше...
— Зачем? Нам двоим места хватает, — не отрываясь от ноутбука, ответила она. — И потом, это моя добрачная собственность. Риски мне не нужны.
Слово «риски» резануло слух. Она видела в нем угрозу. Не партнера, а потенциального захватчика.
— Ах, риски... — прошипел Эдуард, уходя в спальню. — Ну, погоди.
Часть 3. Асфальтовый каток
Работа не клеилась. Горячая асфальтовая смесь дымилась, каток гудел, но мысли Эдуарда были далеко. Он прокручивал в голове сценарии разговоров, где он ставит Светлану на место, и она, осознав свою неправоту, бежит к нотариусу.
Тамара Павловна звонила каждый день.
— Ну что? Говорил? — её голос в трубке звучал требовательно. — Эдик, время идет. Если она сейчас так себя ведет, то что будет в старости? Выгонит тебя на улицу, как пса. Полина вон уже ремонт затеяла, с Кириллом советуется по каждому гвоздю. А ты?
— ХВАТИТ! — рявкнул в трубку Эдуард так, что напарник по бригаде вздрогнул и выронил лопату. — Я разберусь. Скоро у Алиски день рождения. Там все соберутся. Вот и поговорим.
План созрел стихийно. Эдуард решил, что публичность сыграет ему на руку. При свидетелях, при родне, Светлане будет стыдно отказать. Она же дорожит репутацией, строит из себя интеллигенцию. Общественное мнение семьи должно её задавить.
В глубине души Эдуард понимал, что поступает подло. Но жадность, замаскированная под поиск справедливости, уже полностью захватила его разум. Ему хотелось не просто метров, ему хотелось триумфа. Чтоб брат перестал смотреть свысока. Чтоб мать перестала пилить.
Светлана в эти дни была особенно занята — готовила школу к аккредитации. Она приходила поздно, уставшая.
— Ты бы хоть ужин приготовил, — бросила она однажды, увидев пустой стол.
— А я не нанимался в кухарки, — огрызнулся Эдуард. — У нас равноправие, так? Квартира твоя, значит, и порядки твои. А я так, гость.
Светлана тогда ничего не ответила, только странно посмотрела на него. В тот момент она напоминала натянутую тетиву, готовую вот-вот лопнуть, но Эдуард, ослепленный своей обидой, принял её молчание за слабость. Он решил, что она чувствует вину.
— Боится, — решил он. — Значит, я прав.
Он начал вести себя по-хозяйски нагло. Перестал убирать за собой вещи, громко включал телевизор, когда она работала. Это была мелкая, бытовая месть, прелюдия к главному удару.
Часть 4. Праздник разбитой посуды
День рождения Алисы, дочери Кирилла и Полины, отмечали с размахом. Сняли небольшой зал в кафе, пригласили родню. Тамара Павловна сидела во главе стола, сияя, как медный самовар. Кирилл разливал напитки, Полина, милая и улыбчивая, принимала поздравления.
Светлана пришла с работы, немного опоздав. Она выглядела безупречно в строгом платье, но утомленно. Вручила подарок — огромную интерактивную куклу — и села рядом с мужем.
Эдуард уже успел опрокинуть пару стопок водки для храбрости. Внутри него клокотала злость, смешанная с решимостью. Он ждал момента.
Тосты сыпались один за другим.
— За нашу Полиночку! — провозгласила Тамара Павловна. — Умница, хозяюшка, настоящая жена! Повезло Кириллу, золотая женщина, все в семью, все для мужа. Не то что некоторые...
Повисла неловкая пауза. Светлана спокойно отрезала кусочек мяса, делая вид, что не заметила выпада.
— Мама, не начинай, — тихо попросила Полина.
— А чего не начинать? — вдруг громко сказал Эдуард, поднимаясь. Стул с противным скрежетом отъехал назад. — Мать правду говорит. Полина — человек. У неё совесть есть. А я живу с... скрягой.
В зале стало тихо. Слышно было только жужжание кофемашины за барной стойкой.
— Эдик, сядь, — ледяным тоном произнесла Светлана.
— НЕТ, я не сяду! — его голос сорвался на крик. — Мы сегодня отмечаем год Алиске. Хороший повод поговорить о будущем. Полина полквартиры мужу отписала. А ты, Света? Ты когда перестанешь крысятничать? Мы семья или где? Я требую, чтобы ты поступила так же! Прямо завтра идем к нотариусу. Или ты меня не уважаешь?
Светлана медленно положила вилку.
— Ты пьян, Эдуард. Мы поговорим дома.
— Мы поговорим ЗДЕСЬ! — он ударил кулаком по столу, тарелки звякнули. — Пусть все знают, какая ты расчетливая...
— Замолчи, Эдик, — внезапно твердо сказала Полина. Она встала, и её обычно мягкое лицо стало суровым. — Не смей сравнивать. Я сделала это, потому что хотела. А ты вымогаешь. Это мерзко. Света работает как проклятая, а ты только завидуешь.
Эдуард оторопел. Поддержки от Полины он не ожидал.
— Ты... ты что несешь? — он повернулся к жене брата. — Тебя кто спрашивает?
— Эдуард! — Светлана встала. — Мы уходим. Немедленно.
— Я никуда не пойду, пока ты не пообещаешь! — его лицо налилось кровью. — Ты меня за дурака держишь? Я мужик! ТРЕБУЮ свою долю!
Он схватил Светлану за локоть, грубо, причиняя боль.
— Отпусти, — тихо сказала она.
— Не отпущу! Ты подпишешь! — он дернул её к себе и, потеряв контроль, ударил ладонью по лицу. Звук пощечины прозвучал как выстрел.
Зал ахнул. Кирилл вскочил, но не успел.
Светлана пошатнулась, но не упала. Она не схватилась за щеку, не заплакала. Она замерла на секунду, словно калибруя прицел. А потом, с коротким выдохом, нанесла ответный удар. Это была не женская пощечина, а прямой, поставленный удар кулаком в нос, которому её научил отец в детстве.
Эдуард взвыл, закрывая лицо руками. Кровь брызнула на белую скатерть.
Часть 5. Холодная ярость
Эдуард ожидал чего угодно: слез, истерики, мольбы о прощении, вызова полиции. Но того, что произошло дальше, не мог предвидеть никто.
Светлана не стала убегать. В ней проснулось что-то первобытное, но абсолютно рациональное. Гнев на грани помешательства, но управляемый, как ядерная реакция в реакторе. Она начала кричать. Не визжать от страха, а орать, подавляя его волю, заполняя собой все пространство.
— ХОЧЕШЬ ДОЛЮ?! — заорала она, надвигаясь на него. — ХОЧЕШЬ МОЁ?! ПОЛУЧАЙ!
Она схватила со стола салатницу с оливье и с размаху опрокинула её ему на голову. Потом графин с морсом.
— Света, успокойся! — пискнула Тамара Павловна, вжавшись в стул.
— МОЛЧАТЬ! — рявкнула Светлана в сторону свекрови так, что та икнула. — Вы этого хотели? Воспитали алчного труса? Получайте обратно!
Светлана схватила Эдуарда за воротник мокрой от морса рубашки. Он, дезориентированный болью в носу и неожиданным напором, не сопротивлялся. Он видел её глаза — там не было жалости, только бешеный, испепеляющий холод.
— Вон! — крикнула она ему прямо в лицо. — Чтобы духу твоего в моей квартире не было! У тебя час, чтобы собрать свои тряпки!
— Света, подожди... — забормотал Кирилл, пытаясь подойти.
— И ты не лезь! — она резко развернулась к деверю. — Твой брат ударил меня. Ты молчал, пока он меня грязью поливал. Ты мне больше не родня.
Она пнула Эдуарда коленом под зад, буквально выталкивая его к выходу из кафе.
— Ключи! — потребовала она.
Эдуард, размазывая кровавые сопли вперемешку с майонезом, трясущимися руками достал связку.
— ВЫМЕТАЙСЯ! — её крик резал уши, это была истерика победителя. Она не была жертвой. Она была карающим мечом.
Дома все повторилось. Эдуард, приехавший чуть позже, надеялся проскользнуть тихо, забрать вещи и, возможно, остаться переночевать, сказав, что идти некуда. Он не верил, что это конец. Он думал, она перебесится.
Но Светлана не «бесилась». Она методично, со страшной скоростью выкидывала его вещи на лестничную клетку. Чемоданы не были собраны аккуратно. Одежда летела кучей: носки, рубашки, ботинки, его инструменты.
— Света, давай поговорим спокойно, я был не прав... — начал он, стоя в проеме двери.
Вместо ответа в него полетел его же любимый спиннинг, с грохотом ударившись о стену подъезда.
— УБИРАЙСЯ К МАТЕРИ! — она хохотала, и этот смех был страшнее любых угроз. В этом смехе не было безумия, была лишь стальная воля человека, который сбрасывает балласт. — Дели её хрущевку! Дели ее пенсию! А ко мне не приближайся!
Она захлопнула дверь перед его носом. Щелкнул замок. Потом второй.
Эдуард остался стоять на грязной лестничной площадке, среди разбросанных трусов и сломанного спиннинга. Нос нестерпимо болел, рубашка липла к телу.
Прошел месяц.
Эдуард жил у матери. Жизнь превратилась в ад, которого он так боялся.
Кирилл перестал с ним общаться. После того вечера Полина поставила мужу ультиматум: или он поддерживает отношения с братом, который бьет женщин, или она уходит. Кирилл выбрал жену. На звонки Эдуарда он не отвечал, а при случайной встрече переходил на другую сторону улицы. Эдуард для него перестал существовать — он потерял лицо, потерял достоинство.
Но хуже всего была Тамара Павловна.
Теперь, когда «проект» с отжимом квартиры провалился, она сменила пластинку. Каждый вечер она «пилила» сына.
— Тряпка, — шипела она ему, когда он приходил с работы. — Не мог удержать бабу. Не мог поставить себя. Теперь сидишь на моей шее. Тесно нам. А мог бы жить как король.
Она запиралась в своей комнате, демонстративно гремя ключом, словно боялась, что и у неё он что-то отнимет.
Эдуард пытался огрызаться, но мать тут же хваталась за сердце и начинала причитать на весь подъезд. Он стал бояться её. Бояться возвращаться домой.
Светлана подала на развод и сменила замки. Она цвела. Школа расширялась.
Однажды Эдуард увидел её издалека. Она выходила из нового автомобиля, уверенная, стильная, смеющаяся. Она даже не посмотрела в его сторону. А он, спрятавшись за углом, поправил воротник старой куртки и побрел на остановку. Дома его ждал очередной скандал из-за невымытой чашки и бесконечные упреки матери в том, что он — неудачник, упустивший свой шанс.
Его наказанием стала та самая «семья», которой он так кичился, и та самая жадность, которая оставила его у разбитого корыта в тесной хрущевке с ненавидящей его матерью.
Автор: Елена Стриж ©