Знаешь, что самое странное? В момент, когда понимаешь, что всё кончено, думаешь не о любви, не о боли. Думаешь о дурацких мелочах.
Вот прямо сейчас я, Сергей, сижу на кухне и смотрю на заварник. Синий, в белый горошек. Его Оля притащила три года назад с какой-то распродажи. «Уютный же!» — говорила. А я ненавижу этот горошек. Просто терпел. Как терпел многое.
И вот я смотрю на него и понимаю: всё, хватит. Терпеть горошек, терпеть фальшивые улыбки, терпеть жизнь, которая давно трещит по швам. История началась не с гостиницы. Она началась с этого дурацкого чайника.
Но расскажу по-порядку. Вернее, как выходит — память-то клочьями лезет.
Всё рухнуло в прошлую пятницу. Точнее, выяснилось, что рухнуло-то всё гораздо раньше, а я просто в пятницу наступил на эти грабли.
Кусок разговора с Ксюшей, моей нынешней девушкой (месяц назад):
— А ты бы простил? — она щёлкала семечки, разглядывая меня.
— Кого? Тебя?
— Ну, если б я… ну, случилось бы.
Я посмотрел на неё. Не на крашеные волосы, а на глаза. Чистые, прямо смотрят.
— Не знаю. Наверное, нет.
— Жёстко ты. А если б я плакала, каялась? На коленях ползала?
— Особенно тогда. — Я взял с её ладони горсть семечек. — Каяться нужно до того, как попались. А после — это не раскаяние. Это страх остаться одной. Или без моей кредитки.
Она засмеялась, но потом задумалась.
— А у тебя… было такое? Что простил?
— Нет, — ответил я честно. — Один раз столкнулся — и хватит. Как с пищевым отравлением: попробовал тухлую устрицу, и на всю жизнь хватит. Больше даже вид моллюска противен.
Вот эта «тухлая устрица» звалась Ольгой. И было это вот как.
Пятница. Вечер.
— Серёж, я к Лене. Девичник у них спонтанный. Не жди, ладно? Сама доберусь.
Она уже в дверях, поправляет каблук.
— Лена? Та, что с ребёнком? — у меня в голове всплывает образ вечно уставшей подруги с трёхгодовалым скандалистом.
— Ага, к ней. Отдохнуть хочет. Поболтаем.
— Ну, ок. Развлекайся.
Поцелуй в щеку был сухой, быстрый. Как соседке. Я вернулся к ноутбуку. Что-то щемнуло под ложечкой. Не ревность. Скорее… недоумение. У Лены девичник? С её-то графиком? Странно.
Позже. Где-то ближе к полуночи.
Мне стало дико скучно. И как-то… пусто. Не физически — в квартире. Я включил свет во всех комнатах. Бесполезно. Тогда и пришла дурацкая идея. Романтический жест. Заехать, вручить цветок, сыграть в галантного мужа. Может, это щемление под ложечкой уймётся.
Букет я купил в круглосуточке у дома. Розы. Те самые, дежурные, в целлофане. Продавец, парень с проколотой бровью, зевнул: «Для жены? Молодец».
У подъезда Лены. 00:10.
Окна тёмные. Тишина. Я стою, туплю на эту темноту, и у меня в голове начинает назойливо стучать одна мысль: «Неправильно. Что-то здесь неправильно». Я не ревнивый по натуре. Но я логик по жизни. А логика говорила: девичник, третий этаж, пятница, полночь — должен быть свет. Хотя бы в на кухне. Должна быть тень в окне, смех из форточки. Ничего. Мёртвая тишина.
Я набрал Лену. Трубку взяли на пятом гудке.
— Алло? — хриплый, сонный голос.
— Лен, привет, это Сергей. Оля у тебя?
— Серёжа? Ты что… Который час? Оля? Нет, не… Я одна. Максим (это муж) в командировке, я с Даней спать легла в девять. Что случилось?
В её голосе была такая искренняя, сонная растерянность, что мне стало физически плохо. Не от правды, а от той стены лжи, в которую я только что упёрся.
— Да ничего… Показалось. Спи.
Я опустил телефон. Руки не дрожали. Они стали тяжёлыми, как из чугуна. Я сел в машину, положил эти дурацкие розы на пассажирское сиденье. Запах дешёвой цветочной воды ударил в нос. Я завёл мотор, но не поехал. Просто сидел.
Потом набрал Олю. Она ответила почти сразу. На фоне — приглушённая музыка.
— Алло, Серёж? — голос приподнятый, весёлый.
— Где ты?
— У Лены, я же говорила. Мы вино открыли…
— Я у Лены под окнами стою. В её квартире темно. Она одна спит с ребёнком.
Пауза. Длинная. Я слышал, как на том конце пересохло в горле.
— Мы… мы потом поехали в одно место. Кафе. Тут рядом.
— Назови адрес.
— Зачем? Всё хорошо же! Я скоро…
— Оля. Адрес.
— Сергей, не надо так. Ты что, не доверяешь? — в её тоне появились знакомые нотки лёгкой обиды, которыми она всегда закрывалась.
В тот момент во мне что-то щёлкнуло. Как тумблер.
— Знаешь что, забудь. Хорошо тебе отдыхать.
Я положил трубку. Доверие. Смешное слово. Оно кончилось ровно тогда, когда она решила сыграть в эту жалкую игру. Я не полез в приложения. Мне уже всё было ясно. Но нужен был финальный гвоздь. Я поехал не домой. Я поехал к родителям, на другой конец города. Просто сидел в машине у их подъезда и курил. Ждал.
02:30. Мой телефон завибрировал. Сообщение.
«Всё ок, я дома. Спокойной ночи. Целую».
Я посмотрел на время. С момента нашего разговора прошло больше двух часов. «Кафе», говорила она.
Я завёл машину и поехал к нашему дому. Нет, не нашему. К моей квартире.
Дом. Прихожая.
Она сидела на табуретке, разувалась. Платье вечернее, духи — тяжёлые, цветочные, не наши, её обычные. Она вздрогнула, увидев меня.
— Ой! А ты где был? Я думала, спишь.
Я молча прошёл мимо, снял куртку. Повесил. Развернулся к ней.
— Как кафе? — спросил я абсолютно спокойно.
— Нормально… — она отвела глаза, начала торопливо ставить туфли на полку.
— Название-то какое? А то я мимо ехал, думал, заглянуть.
— «Бриз», кажется… Я не запомнила толком.
— «Бриз» на набережной? Тот, что зимой не работает?
Она замерла. Потом на лице появилась гримаса — смесь вины и злости.
— Сергей, хватит! Что за допрос? Не понравилось, что я погуляла?!
Я посмотрел на её шею. Там, у линии роста волос, был маленький, едва заметный красный след. Не страстный поцелуй. Скорее… неловкое касание. Щетиной.
И всё. Меня накрыло. Не яростью. Отвращением. Таким физическим, что аж подташнивало.
— Собирай вещи, — сказал я тихо. Свой собственный голос мне показался чужим.
— Что?
— Ты слышала. Всё, что нужно. Остальное вышлю. Или выброшу.
Она засмеялась. Резко, истерично.
— Ты с ума сошёл? Из-за чего? Я сказала — была у Лены!
— Лена болеет и спит с трёхлетним ребёнком. Её муж в командировке. Я звонил ей в полночь. Проверь, если не веришь. — Я сделал шаг вперёд. — А у тебя на шее след от чужой щетины. И пахнешь ты не «Бризом», а гостиничным кондиционером. Дешёвым. Я их ненавижу.
Она побледнела. Рот приоткрылся, но звука не было. Потом хлынули слёзы. Не красивые киношные, а сопливые, неловкие.
— Это… это ничего не значит! Он просто коллега! Мы выпили, я не контролировала…
— Оля, замолчи, — я перебил её без злости. Устало. — Просто собери вещи. Не позорься. Всё уже ясно.
Дальше был не скандал. Был тягучий, нелепый процесс.
Она ходила по квартире, складывала в спортивную сумку кто во что горазд: фен, носки, паспорт, кофту. Всё время что-то бормотала.
— Куда я пойду?..
— К коллеге. У которого дешёвая щетина.
— Мы же семь лет! Семь лет, Сергей!
— Да. И последний из них, выходит, был липой.
— Ты никогда меня не любил! — выдохнула она уже с настоящей ненавистью.
Я наконец посмотрел ей прямо в глаза.
— Возможно. А ты меня — тем более. Иначе мы не стояли бы тут в четыре утра, обсуждая враньё про кафе «Бриз».
Она ушла на рассвете. Таща ту дурацкую сумку. Я закрыл дверь, повернул ключ два раза. Потом облокотился лбом о косяк. И знаешь, что почувствовал? Не боль. Оглушительную, огненную ЯРОСТЬ. Не на неё. На себя. За то, что терпел этот синий чайник с горошком. За то, что не задал вопросов месяц назад, когда она «задерживалась на корпоративе». За то, что позволил дойти до этого жалкого финала в ночных носках посреди прихожей.
Я вернулся на кухню, взял тот чайник и швырнул его в мусорное ведро. Бум. Грохот. Керамика разлетелась. И сразу стало тихо. И пусто. И… нормально.
---
Прошло много времени. Та история с «коллегой» быстро закончилась, конечно. Оля пыталась звонить, писать про «ошибку» и «один раз». Я не отвечал. Не из принципа. Мне было просто нечего сказать. Общий язык мы потеряли в ту ночь.
Я встретил Ксюшу. У неё нет синих чайников. У неё есть привычка говорить то, что думает. Даже если это неудобно. И знаешь, я этому учусь. Потому что правда, даже неприятная, не так разрушительна, как тихая, ежедневная ложь.
А тот случай… Он был не про измену даже. Он был про достоинство. Моё. Которое я чуть не похоронил под грудой терпимости и удобных иллюзий.
Я вынес из этого странный урок: если что-то щемит под ложечкой — не покупай розы. Спроси. Прямо. И будь готов услышать ответ. Любой.
Вот и весь рассказ. А у вас был момент, после которого «всё кончилось» не громко, а на удивление тихо? Не с криком, а с глухим стуком разбитого чайника в ведре?