Звук поворачивающегося в замке ключа всегда был для Лены сигналом к действию, отработанным до автоматизма за семь лет брака. Обычно в этот момент она быстро вытирала руки о кухонное полотенце, поправляла прическу перед зеркалом в прихожей и шла встречать мужа с улыбкой. Но сегодня всё было иначе. Ключ скрежетал в скважине долго, с каким-то раздраженным нажимом, словно металл сопротивлялся руке хозяина, не желая пускать его внутрь. Лена замерла у плиты, где тихо томилось рагу с овощами — Андрей любил, чтобы мясо было мягким, распадающимся на волокна.
Сердце кольнуло нехорошим, тянущим предчувствием. Последний месяц они жили как соседи в коммунальной квартире, причем соседи, которые друг друга тихо ненавидят. Андрей приходил поздно, от него пахло не чужими духами — это было бы слишком просто и пошло, — от него пахло холодом улицы и глухим отчуждением. Он перестал разговаривать, лишь бросал короткие, рубленые фразы, прятал телефон экраном вниз и дергался от каждого звонка, как от удара током.
Дверь распахнулась, и в квартиру ворвался сквозняк. Андрей не стал разуваться, прошел прямо в кухню в грязных ботинках, оставляя на светлом ламинате черные, осыпающиеся комочки сухой уличной грязи.
— Привет, — тихо сказала Лена, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри все сжалось в тугой узел. — Ужинать будешь? Я всё горячее держу.
Муж посмотрел на кастрюлю, потом на жену. В его глазах не было привычной усталости после работы или предвкушения отдыха. Там плескалась злая, колючая решимость, какая бывает у людей, долго копивших обиды и наконец решивших выплеснуть их одним махом.
— Не буду я твою стряпню, — он с грохотом бросил портфель на стул. — Нам надо поговорить. Серьезно. И давай без этих твоих «глаз побитой собаки».
Лена выключила конфорку. В детской засмеялся Пашка — он строил из конструктора высокую башню, что-то напевая себе под нос. Этот детский, чистый, беззаботный смех, казалось, еще больше разозлил Андрея. Он поморщился, как от резкой зубной боли, и достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги.
— Садись, — приказал он тоном, которым обычно разговаривают с провинившимися подчиненными.
Лена опустилась на табуретку, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. В голове пронеслись самые страшные варианты: уволили? Болезнь? Крупный долг?
— Что случилось, Андрюш? На работе проблемы? Кредит? Мы справимся, у меня же отложены деньги с подработок, есть небольшая подушка безопасности…
Он швырнул лист на стол. Бумага проскользила по клеенке и остановилась у сахарницы. Это был бланк медицинской лаборатории, украшенный синими печатями. Множество цифр, непонятных графиков и жирная, выделенная маркером строка внизу.
— Читай, — процедил он сквозь зубы. — Хотя ты и так прекрасно знаешь, что там написано. Не строй из себя невинность.
Лена взяла лист дрожащими руками. Строчки прыгали перед глазами, сливаясь в серую кашу. «Генетическая экспертиза... Вероятность отцовства... 0%». Она моргнула, пытаясь сфокусировать зрение, надеясь, что ей показалось. Перечитала еще раз. Смысл слов доходил до сознания медленно, вязко, как через вату.
— Это что? — она подняла на мужа абсолютно непонимающий взгляд. — Андрей, это какая-то ошибка. Чей это анализ? Ты перепутал бумаги?
Он рассмеялся — коротко, лающе, неприятно.
— Ошибка? Конечно. Ошибка всей моей жизни. Я шесть лет кормил, одевал, возил на море чужого приблудыша. А ты мне в глаза смотрела и улыбалась, борщи варила. Святая простота! Думала, я никогда не узнаю?
— Ты с ума сошел? — Лена вскочила, бумага выпала из рук и плавно опустилась на пол. — О чем ты говоришь? Какой чужой? Это Пашка! Твой сын! Копия твоя, у него даже родинка за ухом, как у тебя, и форма пальцев на ногах!
Андрей подошел вплотную. Его лицо перекосило от брезгливости, словно он увидел перед собой что-то гадкое.
— Родинки у всех бывают. А вот генетика — наука точная, её слезами не разжалобишь. Я давно подозревал. Не похож он на нашу породу. Мать мне сколько раз говорила: «Присмотрись, Андрюша, не наши это глаза, не наш нос, слишком чернявый». А я, дурак, не верил, защищал тебя. Решил проверить. И вот, полюбуйся.
Я попыталась поднять листок с пола, чтобы еще раз взглянуть на печать, но Андрей перехватил мою руку.
— Твой ребёнок мне не сын! Пусть его настоящий отец и содержит! — муж оттолкнул меня. — Собирай манатки. Чтобы через час духу твоего здесь не было.
В кухне повисла звенящая, тяжелая тишина. Только холодильник монотонно гудел, да за стеной, в детской, с грохотом рухнула башня из кубиков, и Пашка весело взвизгнул.
— Андрей, послушай меня, — голос Лены сорвался на шепот, горло перехватило спазмом. — Это какой-то бред сумасшедшего. Я никогда, слышишь, никогда тебе не изменяла. Я была с тобой с первого дня. Это какая-то чудовищная ошибка лаборатории, перепутали пробирки, сбой оборудования. Давай пересдадим. Давай пойдем вместе, завтра же, в любую клинику, какую ты выберешь, я оплачу…
— Хватит! — он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула и опрокинулась солонка, рассыпав белые кристаллы по столу. — Хватит этих дешевых спектаклей! Я уже подал на развод. Квартира, слава богу, оформлена на маму, добрачная. Так что ты здесь никто, и звать тебя никак. Алиментов не будет. Ищи того хахаля, с кем нагуляла на курорте или корпоративе, и тряси с него.
В этот момент в проеме двери появилась свекровь. Валентина Петровна, видимо, ждала в подъезде сигнала, прижав ухо к двери, потому что вошла она практически сразу после крика, открыв дверь своим комплектом ключей. Вид у нее был торжествующий, словно она только что выиграла главный приз в лотерею всей своей жизни.
— Ну что, сынок? Сказал ей? — она скрестила руки на объемной груди, оглядывая невестку с ног до головы с нескрываемым презрением. — А я говорила. Я сразу видела — гнилая она. Глаза бегают, вечно что-то скрывает. Ишь, устроилась! Провинциалка, приехала на всё готовое, захомутала перспективного парня, пузом в загс затолкала. А пузо-то с сюрпризом оказалось!
Лена смотрела на них — на мужа, с которым делила постель и жизнь семь лет, на свекровь, которую исправно поздравляла со всеми праздниками, возила по врачам и искала ей дефицитные лекарства — и не узнавала. Их лица исказились, превратившись в маски ненависти. Это были чужие люди. Враги.
— Я никуда не пойду на ночь глядя с маленьким ребенком, — твердо сказала Лена, хотя внутри все дрожало от ужаса и обиды. — Пашка уже в пижаме, скоро спать. Завтра утром мы поговорим спокойно и разберемся.
— Сейчас пойдешь, — ледяным тоном ответила Валентина Петровна, проходя в комнату и по-хозяйски распахивая створки шкафа. — Или я полицию вызову. Скажу, что ты буянишь, на сына кидаешься и угрожаешь нам. А у него, — она кивнула на бумажку на полу, — доказательство есть, что ты мошенница. Обманным путем жила за чужой счет, пользовалась ресурсами нашей семьи. Это, милочка, статья.
Андрей молчал, глядя в темное окно. Ему было неприятно участвовать в бабской склоке, но останавливать мать он не собирался — она делала за него грязную работу.
Лена поняла: это конец. Что-то доказывать сейчас, когда они распалили себя до состояния аффекта, бесполезно. Она молча пошла в детскую. Пашка поднял на нее радостные глаза:
— Мам, смотри, какая башня! А папа пришел? Поиграет? Я слышал, бабушка пришла?
— Сынок, — Лена сглотнула комок в горле, стараясь улыбнуться, чтобы не испугать сына. — Мы сейчас поедем в гости. К бабе Вере. С ночевкой.
— Ура! — обрадовался малыш. — А папа с нами?
— Нет, папа... папа занят работой. Собирай своих роботов. Быстро, как солдат.
Сборы заняли сорок минут. Лена кидала вещи в сумки как попало: свои кофты вперемешку с детскими колготками, документы, зарядки, зубные щетки. Валентина Петровна стояла в дверях комнаты, как надзиратель в тюрьме, зорко следя, чтобы невестка не прихватила «барского добра».
— Ноутбук положи на место, — скомандовала она, когда Лена потянулась к столу.
— Это мой рабочий ноутбук, я его покупала на свою премию два года назад! — возмутилась Лена.
— Чек есть? Нет чека — значит, семейное имущество. А поскольку ты нас обманывала, то ничего твоего тут нет. Поставь, говорю, а то сейчас участкового наберу.
Лена, стиснув зубы, захлопнула крышку ноутбука. Спорить было дороже. Главное — документы и ребенок.
— Блендер тоже оставь, — каркнула свекровь уже на кухне. — Андрюша покупал.
— Это подарок мне на день рождения, — огрызнулась Лена, чувствуя, как закипает кровь.
— На ворованные у семьи деньги подарок. Поставь. И сервиз не трогай, это я дарила.
Лена швырнула коробку с блендером на столешницу. Пластик жалобно хрустнул.
Когда они вышли из подъезда, на улице было темно и неуютно. Дул резкий, пронизывающий ветер, гоняя по асфальту сухую пыль и мусор. Никакого дождя, только жесткий, кусачий холод, пробирающий до костей. Андрей даже не вышел на порог, чтобы закрыть за ними дверь. Замок щелкнул сухо и окончательно, отрезав семь лет жизни.
Такси ехало медленно, водитель что-то бурчал про пробки и ремонт дорог. Пашка уснул, прижавшись к Лениному боку, обнимая своего любимого робота. Лена смотрела на мелькающие в темноте огни города и пыталась понять, как такое возможно. Она знала, что Паша — сын Андрея. В этом не было ни малейшего сомнения, ни тени вероятности. Она любила мужа, она была верна. Тогда откуда этот тест? Подделка? Но зачем? Если он хотел уйти, мог бы просто развестись. Зачем обливать грязью ее и ребенка? Зачем этот цирк с генетикой?
Мама Лены, Вера Ивановна, жила в маленькой, но уютной квартире на окраине города. Она открыла дверь, заспанная, в старом фланелевом халате, и, увидев дочь с чемоданами и внуком на руках, застыла в дверях.
— Господи, Ленка! Случилось-то что? Пожар? Война? Почему ночью?
— Хуже, мам. Предательство.
Она уложила Пашку на диван, накрыла пледом. Сама села на кухне, и только тут ее накрыло. Слезы брызнули из глаз, плечи затряслись в беззвучном рыдании. Вера Ивановна молча поставила чайник, достала валерьянку.
Следующие три дня прошли как в липком, сером тумане. Пашка капризничал, не понимая, почему нельзя домой, к своим игрушкам и привычной кроватке. Он спрашивал про папу каждый час. Лена лежала лицом к стене, не в силах встать. Ей казалось, что на лбу у нее выжжено клеймо, что все вокруг знают: «эта та, что нагуляла».
Вера Ивановна, женщина простая, бывший бухгалтер, закаленная жизнью и дефолтами, терпела ровно до утра четверга. Потом она решительно вошла в комнату и сдернула с дочери одеяло.
— Так, хватит себя жалеть! Тебе тридцать два года, а не пять. Вставай. Ты уверена, что Андрей отец? Смотри мне в глаза и отвечай.
— Мам! — Лена села на кровати, сверкнув опухшими глазами. — Ты-то хоть не начинай! Я тебе клянусь, никого у меня не было!
— Я тебе верю, дочка. Но суду нужны не клятвы, а факты. Если уверена — иди и доказывай. Не ради этого, — она махнула рукой в сторону центра города, — а ради Пашки. Ему с этим жить. Мир тесен, люди злые, сплетни разнесут, заклюют парня в школе. Ты хочешь, чтобы он безотцовщиной прослыл при живом отце? Хочешь, чтобы на него пальцем тыкали?
Слова матери подействовали как нашатырь. Лена вспомнила ухмылку свекрови. «Глаза бегают». Они рассчитывали, что она сломается, уползет в нору и будет тихо плакать.
Она заняла денег у школьной подруги и в тот же день нашла серьезный, независимый центр генетики. Врач объяснил, что для теста с юридической силой нужно присутствие обоих родителей, но для начала, для себя, можно сделать анонимный тест, если достать биоматериал отца.
— Волосы с луковицей, ногти, слюна на зубной щетке, окурки, жвачка, — перечислял лаборант.
Зубная щетка осталась в той квартире. Волосы — недоступны. Оставался мусор.
Лена знала привычки Андрея. Он был человеком ритуалов. По пятницам, ровно в семь вечера, он ходил в тренажерный зал рядом с офисом. После тренировки он всегда выпивал бутылку минеральной воды определенной марки и выкуривал одну сигарету у входа, прежде чем сесть в машину.
Она чувствовала себя шпионом из дешевого детектива, когда караулила его, сидя в машине мужа подруги, натянув шапку на самые глаза. Ветер раскачивал деревья, было холодно. Андрей вышел, разговаривая по телефону. Он выглядел довольным, даже слишком. Смеялся, жестикулировал свободной рукой. Подошел к урне у входа, докурил, бросил окурок и туда же отправил пустую пластиковую бутылку.
Как только его машина скрылась за поворотом, Лена выскочила из укрытия. Ей было стыдно до ужаса рыться в урне на глазах у прохожих, но злость была сильнее стыда. Она аккуратно, салфеткой, достала бутылку и завернула ее в чистый пакет. Окурок тоже прихватила — для надежности.
Неделя ожидания результатов тянулась дольше, чем вся её предыдущая жизнь. За это время Лена узнала много интересного. Оказывается, общие знакомые уже были в курсе «трагедии» Андрея. Ей позвонила бывшая коллега, Ира, любительница собирать слухи:
— Лен, ты держись там. Андрюха всем в курилке рассказывает, как ты его облапошила. Говорит, что ты с каким-то аниматором в Турции загуляла пять лет назад. Все в шоке, конечно.
— С каким аниматором, Ира? Мы в Турции были вдвоем, и Андрей от меня ни на шаг не отходил, ревновал к каждому столбу!
— Ну, я-то понимаю, что бред. А народ верит, уши развесил. Слушай, а правда, что он уже с новой живет?
— С какой новой? — у Лены перехватило дыхание, сердце пропустило удар.
— Да видели его в торговом центре «Плаза». С девицей такой, молодой, губы накачанные, вся из себя гламурная. И, кажется, беременная она. Животик уже видно под пальто. Они коляски выбирали.
Пазл в голове Лены начал складываться с пугающей четкостью. Беременная любовница. Срочный развод. Квартира матери, но ремонт они делали на общие деньги, и машина была куплена в браке. Если развод обычный — придется делить имущество, машину, накопления. Если доказать, что жена изменяла, а ребенок не его — можно выставить её монстром, запугать, чтобы сама отказалась от претензий в обмен на то, что он «не будет позорить её публично». А Валентина Петровна, видимо, была главным сценаристом этого спектакля, оберегая наследство от «посторонних».
Когда пришел результат из лаборатории, Лена даже не удивилась. «Вероятность отцовства 99,9%». Она прижала листок к груди и выдохнула. Не от радости — от облегчения. Она не сумасшедшая. Ее не водили за нос память и совесть.
— Ну что, к нему пойдем? Ткнем в нос бумажкой? — спросила мама, разливая чай и строго глядя на дочь.
— Нет, — Лена вытерла сухие глаза. Внутри неё что-то закалилось, стало твердым, как сталь. — К нему бесполезно. Мы пойдем к юристу. И в суд. Я хочу, чтобы это было официально. Чтобы у моего сына был документ, которым можно заткнуть рот любому.
Судебное заседание назначили через полтора месяца. Андрей пришел с адвокатом — скользким, лощеным типом в дорогом костюме, который смотрел на Лену как на пустое место. Сам Андрей старался на бывшую жену не смотреть, сидел, уткнувшись в телефон, нервно постукивая ногой. Валентина Петровна тоже присутствовала, заняв место в первом ряду, как в партере театра, готовая наслаждаться представлением.
Когда судья, строгая женщина средних лет в очках, дала слово истице, адвокат Андрея начал свою заготовленную речь:
— Ваша честь, мой доверитель настаивает на оспаривании отцовства. У нас имеется заключение экспертизы, проведенной в частном порядке, которое однозначно указывает на то, что биологическим отцом ребенка он не является. Ответчица ввела его в заблуждение...
— Простите, — мягко, но весомо прервал его адвокат Лены, Петр Семенович, пожилой мужчина с добрыми глазами, но железной хваткой. — У нас есть ходатайство о приобщении к делу результатов судебной генетической экспертизы, проведенной в государственном центре судебно-медицинских экспертиз по определению этого суда. А также независимой экспертизы, сделанной ранее истицей.
Андрей поднял голову. В его глазах мелькнул животный страх. Он явно не ожидал, что Лена пойдет до конца, что она найдет деньги и силы. Он думал, она сломается, уедет в свою провинцию и будет тихо сидеть там, радуясь, что он не требует вернуть деньги за «содержание чужого ребенка».
— Какая еще экспертиза? — выкрикнула с места Валентина Петровна, забыв, где находится. — У нас есть документ! Из самой надежной лаборатории! Моя хорошая знакомая там заведующая, врать не будет!
Судья постучала молотком по столу, поморщившись:
— Гражданка, соблюдайте порядок. Еще одно слово, и вас удалят из зала судебных заседаний.
Лена смотрела на мужа. Он побледнел, на лбу выступила испарина. Видимо, «надежная знакомая» мамы просто напечатала нужную бумажку на цветном принтере, даже не проводя анализ биоматериала. Они были уверены в своей безнаказанности.
Судья вскрыла плотный конверт, пришедший спецпочтой из государственного центра. В зале повисла плотная, звенящая тишина. Слышно было, как жужжит муха под потолком.
— Оглашается заключение экспертов № 452/ГЭ, — монотонным голосом начала судья. — На основании проведенного молекулярно-генетического исследования... отцовство Волкова Андрея Сергеевича в отношении несовершеннолетнего Волкова Павла Андреевича... подтверждается. Вероятность составляет 99,99%.
— Это подлог! — вскочил Андрей, срываясь на фальцет. — Она всех купила! Это невозможно!
— Ответчик, сядьте! — голос судьи стал ледяным. — Вы сейчас обвиняете государственное экспертное учреждение в уголовном преступлении? Я бы советовала вам быть осторожнее в высказываниях. Суд принимает во внимание именно эту экспертизу как единственно достоверную, полученную процессуальным путем. Что касается вашего документа... — она брезгливо взяла двумя пальцами листок, предоставленный мужем, — его происхождение вызывает большие вопросы.
Адвокат Лены, Петр Семенович, наклонился к столу:
— Ваша честь, мы также просим рассмотреть вопрос о передаче материалов в прокуратуру для проверки факта фальсификации доказательств стороной ответчика.
Андрей плюхнулся на стул, словно у него подрезали поджилки. Он резко обернулся к матери. Валентина Петровна стала пунцовой, пошла пятнами и суетливо начала рыться в сумочке, делая вид, что ищет валидол.
После заседания Андрей попытался перехватить Лену в коридоре суда.
— Лен, подожди! Постой! Давай поговорим нормально.
Лена остановилась. Она смотрела на человека, которого любила столько лет, отца своего ребенка, и видела перед собой жалкого, трусливого лжеца, загнанного в угол.
— О чем, Андрей? О том, как ты променял сына на новую юбку? Или о том, как твоя мать подделала справку, чтобы не делить со мной вашу драгоценную дачу и машину? Чтобы выставить меня гулящей девкой перед всем городом?
— Ну зачем ты так... — он отвел глаза, теребя пуговицу пиджака. — Лина... она беременна. Я запутался, понимаешь? Мама сказала, что так будет лучше, проще. Мол, ты гордая, сама уйдешь, если обидеть посильнее, не будешь судиться. Я не хотел, чтобы так вышло с судом, с позором. Лен, ну ты же понимаешь, я не мог платить алименты и содержать новую семью. У Лины запросы, ей нужно особое питание, врачи платные...
— Ах, запросы, — Лена горько усмехнулась. — А у Пашки запросов нет? Он кушать не хочет? Ему одежда не нужна? Ты выкинул его из жизни, как сломанную игрушку, чтобы сэкономить на новую семью.
— Я буду помогать! — горячо, сбивчиво зашептал Андрей, пытаясь схватить её за руку. — Буду присылать деньги, честно! Только, пожалуйста, не требуй раздел имущества. Машину оставь мне, мне Лину возить надо. И не подавай заявление на маму за подделку. Она старая женщина, сердце не выдержит, тюрьмы она не переживет. Пожалей мать!
— Сердце? — Лена вспомнила тот вечер, холодный ветер, испуганные глаза сына. — А у моего пятилетнего сына есть сердце? Ты знаешь, что он до сих пор просыпается по ночам и спрашивает, почему папа его разлюбил? Я сказала ему, что папа заболел. Головой и совестью.
Она развернулась и пошла к выходу, где её ждал адвокат.
— Лена! — крикнул он ей вслед с отчаянием. — Мы же не чужие люди! Столько лет вместе!
— Чужие, Андрей. Теперь — абсолютно, безнадежно чужие.
Развод и раздел имущества были долгими, мучительными и грязными. Лена, следуя совету Петра Семеновича, отсудила всё, что полагалось по закону, до копейки: половину рыночной стоимости машины, половину накоплений, которые Андрей пытался спрятать на счетах матери (адвокат сумел доказать происхождение денег через выписки банка), и, конечно, алименты. Не копеечные проценты с «серой» зарплаты, а твердую денежную сумму, привязанную к прожиточному минимуму, так как Андрей вдруг «потерял» работу.
Валентину Петровну всё-таки таскали к следователю. Петр Семенович настоял на подаче заявления. Уголовное дело до суда не дошло — адвокат Андрея сумел договориться о примирении сторон в обмен на полный отказ Андрея от претензий на бытовую технику и мебель, а также компенсацию морального вреда. Но позор был знатный: ту самую «знакомую» в лаборатории с треском уволили по статье, а сплетни по району разнеслись мгновенно. Теперь уже не Лена была «гулящей», а семья Волковых — мошенниками, готовыми родного внука в грязь втоптать ради денег. Соседи перестали здороваться с Валентиной Петровной, и она надолго слегла с реальным, а не придуманным давлением.
Прошло три года.
Лена сидела на скамейке в парке, щурясь от мягкого весеннего солнца. Пашка, вытянувшийся и загорелый, гоняет на новом скоростном велосипеде по дорожкам. Рядом с ней сидел мужчина — спокойный, немногословный Олег. Они познакомились год назад, когда Олег, мастер из сервиса, пришел чинить стиральную машинку в квартире её мамы. Он не дарил ей звезд с неба и не обещал золотых гор, но он научил Пашку кататься на двухколесном велосипеде, чинил его игрушки и никогда не повышал голос. С ним было надежно, как за каменной стеной.
— Мам! Смотри, как я умею! Без рук! — кричал Пашка, пролетая мимо.
— Осторожнее, герой! — улыбнулась Лена, поправляя шарф.
Вдруг она заметила знакомую фигуру, идущую по соседней аллее. Андрей. Он толкал перед собой громоздкую коляску, а рядом шла та самая Лина. Только теперь она выглядела не как гламурная дива из торгового центра. Это была уставшая, раздраженная женщина в растянутом спортивном костюме, с небрежным пучком на голове. Она что-то визгливо, монотонно выговаривала Андрею, тыкая в него телефоном.
Андрей выглядел постаревшим лет на десять. Полысевший, сутулый, в какой-то нелепой, вышедшей из моды куртке. В его движениях не было прежней уверенности, только покорность и глухая усталость. Он катил коляску с видом бурлака, тянущего лямку.
Их взгляды встретились. Андрей замедлил шаг. Он увидел Лену — красивую, спокойную, в новом пальто, уверенную в себе. Увидел Пашку, который промчался мимо на велосипеде, даже не взглянув на биологического отца — он его просто не узнал, забыл лицо человека, который исчез из его жизни три года назад. Увидел Олега, который, заметив взгляд Андрея, спокойно положил руку на плечо Лены, защищая и поддерживая.
Андрей остановился, сделал движение, словно хотел подойти, что-то сказать.
— Ну чего ты встал, тетеря?! — заорала его спутница, дернув его за рукав. — Ребенок орет, соска упала в грязь, а он ворон считает! Подними сейчас же и помой! Вечно ты тормозишь!
Андрей дернулся, как от удара хлыстом, суетливо нагнулся за соской, вытер её о свою штанину и сунул в коляску. Потом снова посмотрел на Лену. В его взгляде была такая тоска, такая безнадежная, черная зависть к её покою и счастью, которые он своими руками разрушил и выбросил на помойку, что Лене стало не по себе. Но жалости не было. Всё выгорело.
— Пойдем? — тихо предложил Олег, заметив, что она напряглась. — Мороженое обещали мелкому. Фисташковое.
— Пойдем, — легко согласилась Лена, поднимаясь со скамейки.
Она взяла Олега под руку и пошла по солнечной аллее, не оглядываясь. Прошлое осталось там, позади, у урны с окурками, фальшивыми справками и чужими криками. А впереди был просто день. Хороший, честный и счастливый день.
Читайте другие истории: