— Твоя мать — отвратительная женщина! Просто чудовище! — Марина швырнула сумку на пол так, что содержимое рассыпалось по прихожей.
Дмитрий даже не успел снять куртку. Он замер у порога, глядя на жену — её лицо пылало, глаза блестели от едва сдерживаемых слёз.
— Что случилось? — он попытался обнять её, но Марина отшатнулась.
— Знай, дорогой, я больше не оставлю наших детей на твою мать! Знал бы ты, чем она их накормила сегодня!
В гостиной доносился приглушённый звук мультфильма. Дима и Кирилл сидели на диване, прижавшись друг к другу — пятилетний и трёхлетний, оба с виноватыми лицами, будто это они натворили что-то ужасное.
— Марин, успокойся... — Дмитрий провёл рукой по лицу. После смены в больнице он мечтал только об одном — упасть на диван и не шевелиться. — Мама просто...
— Просто что? — голос жены стал пронзительным. — Просто накормила детей холодной кашей из холодильника! Прямо из кастрюли! Холодной! Которая стояла там три дня!
Дмитрий почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от возмущения — от усталости. От того, что эта война длится уже два года, с самого момента их переезда в этот город.
— Может, она просто забыла разогреть...
— Забыла? — Марина истерически рассмеялась. — Она специально! Специально, понимаешь? Кирилл сказал мне: "Бабушка говорит, что мы избалованные и должны есть то, что дают". Холодную гречку, Дим! С комками масла сверху!
Она прошла в комнату к детям. Дима тут же спрятал лицо в подушку. Марина присела рядом, обняла обоих.
— Всё хорошо, мальчики. Мама сейчас приготовит вам нормальный ужин, хорошо?
— Не хочу... — пробормотал Кирилл. — Болит животик.
У Марины внутри всё перевернулось. Она вернулась в прихожую, где Дмитрий всё ещё стоял, словно статуя.
— Слышал? У ребёнка живот болит! От этой холодной каши! А ты защищаешь свою мамочку!
— Я не защищаю, — тихо сказал он. — Просто... может, не стоит раздувать из мухи слона?
Это была ошибка. Марина побледнела.
— Муха? — она говорила сквозь зубы. — Для тебя здоровье собственных детей — муха?
— Я не это имел в виду...
— А что? Что ты имел в виду, Дмитрий? Что твоя святая мать имеет право травить наших сыновей, потому что "так воспитывали раньше"?
Он молчал. Потому что знал — что бы он ни сказал сейчас, это будет использовано против него. Так всегда происходило в их спорах о матери.
Марина развернулась и пошла на кухню. Дмитрий услышал, как она начала греметь кастрюлями, доставая что-то из холодильника.
Он зашёл в комнату к детям.
— Как дела, пацаны?
— Папа, — Дима поднял на него большие серые глаза. — Мы правда плохо себя вели у бабушки?
— Почему ты спрашиваешь?
— Бабушка сказала маме по телефону, что мы невоспитанные. Что нас нужно научить порядку.
Дмитрий сел на край дивана. В груди разливалось знакомое чувство вины и бессилия.
— Вы замечательные ребята, — сказал он. — Самые лучшие.
— Тогда почему бабушка злится на нас?
Хороший вопрос. Почему его мать, Светлана Викторовна, которая так мечтала о внуках, которая плакала от счастья, когда они родились, теперь смотрит на них так... холодно? Особенно после того, как они переехали поближе, когда Дмитрий получил место в городской больнице.
— Бабушка не злится. Она просто... строгая.
Это была ложь, и он это знал. Светлана Викторовна не была строгой — она была жестокой. Изобретательно жестокой, всегда умудряясь остаться в стороне, сделать так, чтобы во всём обвинили Марину.
Месяц назад дети вернулись от бабушки с синяками на коленках. "Упали на улице", — сказала мать. Но Кирилл проговорился: бабушка не пустила их в туалет вовремя, и они описались. Она отругала их и выставила во двор "подумать о своём поведении". В январе. Без шапок.
Марина тогда рыдала всю ночь. А он... он промолчал. Сказал матери пару дежурных фраз о том, что "так нельзя", на что она ответила: "Не учи меня воспитывать детей. Я тебя вырастила, и ничего — человеком стал".
— Папа, можно мы больше не пойдём к бабушке? — спросил Дима тихо.
Дмитрий не ответил. Потому что не знал, что сказать.
На кухне Марина жарила сырники. Её руки дрожали, когда она переворачивала их лопаткой. В голове крутилась одна и та же мысль: как можно так ненавидеть детей? Своих собственных внуков?
Холодная каша была последней каплей. Но ведь это началось не сегодня. Светлана с самого начала смотрела на неё как на врага. Когда Дмитрий привёл её знакомиться, будущая свекровь окинула её взглядом с ног до головы и сказала: "Ну что ж... если уж тебе нравится".
Потом была свадьба, на которой Светлана рыдала в углу, причитая подругам, что "сын променял её на эту... непонятно кого". Потом беременность — свекровь каждый день звонила с "советами", которые на деле были упрёками: "Ты слишком много ешь", "Тебе нельзя так много спать", "Ты губишь моего внука своей ленью".
А когда родился Дима, Светлана приехала "помогать" — и три недели критиковала каждое движение Марины. "Неправильно держишь", "Неправильно кормишь", "Неправильно пеленаешь". Дмитрий тогда работал сутками, и Марина оставалась один на один со свекровью, которая методично разрушала её уверенность в себе как в матери.
Второй ребёнок... второй ребёнок она выносила назло. Назло Светлане, которая сказала ей в лицо: "Зачем тебе второй? Ты и с первым не справляешься".
И вот теперь, когда они переехали в этот город, всё стало ещё хуже. Светлана появлялась каждый день. Приходила без звонка, со своими ключами — Дмитрий дал ей, "на всякий случай". Проверяла холодильник, комментировала чистоту, смотрела на детей так, будто они чем-то испачканы.
А сегодня... сегодня Марине нужно было срочно в офис — форс-мажор по проекту. Дмитрий был на смене. Она попросила Светлану посидеть с детьми пару часов. Всего пару часов.
И когда она вернулась, нашла Диму и Кирилла на кухне — они стояли у стола с полными тарелками холодной, застывшей каши. Кирилл плакал. Дима пытался его успокоить.
— Бабушка сказала, что мы не встанем из-за стола, пока не доедим, — объяснил старший дрожащим голосом.
Светлана сидела в гостиной, листала журнал. Когда Марина ворвалась, она даже не подняла глаз.
— Что происходит?
— Я их воспитываю. То, что ты не делаешь.
— Какое воспитание? Вы заставляете их есть холодную кашу?!
— Раньше детей растили в строгости. Не то что сейчас — сопли на кулак намотают и балуют. Мой Дмитрий в их возрасте ел что дают и спасибо говорил.
— Ваш Дмитрий вырос и привёл жену в дом! А вы... — Марина не договорила. Потому что поняла: Светлана специально провоцирует её на скандал. Чтобы потом жаловаться сыну, какая у него жена истеричка.
Сейчас, стоя у плиты, Марина понимала — это война. Война, в которой свекровь не просто хочет победить. Она хочет уничтожить её как мать. Доказать, что Марина недостойна её сына и внуков.
Дмитрий вошёл на кухню.
— Мне позвонила мама, — сказал он устало. — Сказала, что ты накричала на неё и выгнала.
Марина обернулась. Сырник на сковороде начал гореть, но ей было всё равно.
— И ты ей веришь?
— Я не говорю, что верю... Просто она расстроена.
— А мне плевать, — выдохнула Марина. — Знаешь что, Дим? Мне совершенно плевать на её чувства. Потому что ей плевать на моих детей.
— Наших детей, — поправил он автоматически.
— Наших, — кивнула она. — И пора решать: или она, или мы.
Утром всё стало ещё хуже.
Дмитрий ушёл на работу, не позавтракав, не попрощавшись. Просто взял сумку и вышел. Марина проводила его взглядом и поняла: он сделал выбор. Молчание — тоже выбор.
Она отвела детей в садик — Дима пошёл нехотя, Кирилл расплакался у порога группы. Воспитательница, Жанна Петровна, женщина с усталым лицом и вечно недовольным выражением, посмотрела на неё укоризненно.
— Опять ребёнок в слезах. Может, вам стоит поработать над дисциплиной дома?
Марина сжала челюсти. Не хватало ещё чужих нотаций.
— У него живот болел вчера. Он просто неважно себя чувствует.
— Понятно, — протянула воспитательница так, будто всё было совсем не понятно. — Только вчера вашу свекровь встретила в магазине. Она как раз жаловалась, что внуки совсем от рук отбились. Невоспитанные стали.
Марина почувствовала, как внутри всё холодеет.
— Простите, что?
— Светлана Викторовна у нас всем известна, уважаемая женщина. Тридцать лет в школе отработала. Она переживает за мальчиков... Говорит, что вы их балуете.
Вот оно. Светлана добралась до садика. Начала свою работу — очернить её перед всеми, кто имеет отношение к детям.
— Жанна Петровна, моя семья — это моё дело, — сказала Марина ровно, хотя руки тряслись. — Занимайтесь, пожалуйста, своей работой.
Она развернулась и вышла, чувствуя на спине тяжёлый взгляд воспитательницы.
В офисе было не лучше. Её начальница, Валентина, вызвала её к себе сразу после планёрки.
— Марина, мне звонила ваша свекровь, — начала она без предисловий.
У Марины земля ушла из-под ног.
— Что?!
— Светлана Викторовна. Представилась, сказала, что беспокоится о вашем состоянии. О том, что вы перегружены, нервничаете... Она считает, что вам нужен отпуск.
— Она позвонила вам на работу? — Марина не верила своим ушам. — Как она вообще узнала номер?
— Нашла на сайте компании, видимо, — Валентина смотрела на неё изучающе. — Послушайте, я понимаю, что семейные дела — это сложно. Но если это начинает влиять на работу...
— Ничего не влияет! — голос Марины сорвался. — Я справляюсь со всеми задачами, все дедлайны соблюдаю!
— Пока да, — Валентина откинулась на спинку кресла. — Но ваша свекровь очень убедительно говорила о том, что у вас дома кризис. Что дети страдают от вашего отсутствия.
Это было гениально. Дьявольски гениально. Светлана ударила по самому больному — по работе, по репутации, по тому, что Марина зарабатывала деньги наравне с Дмитрием.
— Валентина, это... это семейная ситуация. Моя свекровь не должна была вам звонить. Прошу вас, не слушайте её.
— Я не слушаю, — ответила начальница холодно. — Я фиксирую факты. И факт в том, что родственники моего сотрудника звонят мне и говорят о проблемах. Это плохо выглядит, Марина.
Когда она вышла из кабинета, ноги не держали. В коридоре столкнулась с коллегой Андреем — он тут же отвёл взгляд, будто её не заметил. Раньше они нормально общались, даже кофе вместе пили.
Значит, уже все знают. Сарафанное радио в офисе работало безотказно.
Вечером, когда Марина забирала детей из садика, к ней подошла другая мать — Виктория, из параллельной группы. Высокая, ухоженная, из тех, кто всегда всё знает первым.
— Марина, привет! — она улыбалась приторно. — Слушай, а правда, что твоя свекровь ищет вам няню? Она спрашивала в родительском чате, нет ли рекомендаций.
У Марины потемнело в глазах.
— Что?! Какой чат?
— Ну, общий, по микрорайону. Там человек триста. Она написала, что вы совсем замотались, не справляетесь с детьми, и ей приходится постоянно выручать... — Виктория сделала паузу. — Ты не в курсе разве?
— Нет, — выдохнула Марина. — Спасибо, что сказала.
Она схватила детей за руки и почти бегом пошла к машине. В голове гудело. Светлана объявила ей тотальную войну. Она методично уничтожала её репутацию везде — в садике, на работе, в родительском сообществе.
Дома она первым делом схватила телефон и позвонила Дмитрию. Он взял трубку после пятого гудка.
— Да?
— Твоя мать звонила моей начальнице! — выкрикнула Марина. — Она пишет в родительские чаты! Она рассказывает всем, что я плохая мать!
— Марин, я на приёме...
— Мне всё равно! Ты слышишь меня?! Она разрушает мою жизнь!
— Мы поговорим дома, — сказал он тихо и сбросил звонок.
Марина опустилась на диван. Дети смотрели на неё испуганно — Дима прижимал к себе младшего брата.
— Мам, ты плачешь? — спросил он.
Она не заметила, как слёзы потекли по щекам. Вытерла их ладонями, попыталась улыбнуться.
— Всё хорошо, солнышко. Просто устала.
Но это была неправда. Ничего не было хорошо. Светлана выбрала тактику выжженной земли — если нельзя победить напрямую, можно уничтожить врага руками окружающих. Превратить невестку в изгоя, в плохую мать, в истеричку, которой нельзя доверять.
И самое страшное — это работало.
Когда Дмитрий вернулся поздно вечером, Марина сидела на кухне с пустой чашкой перед собой.
— Нам нужно поговорить, — сказала она.
— Я знаю, — он сел напротив. — Мама позвонила. Сказала, что ты угрожала ей вчера.
Марина рассмеялась — безумно, горько.
— Конечно сказала. А ещё она что рассказала? Что звонила моей начальнице? Что пишет в чаты всему району, какая я никудышная мать?
Дмитрий молчал. Это молчание говорило больше, чем любые слова.
— Ты знал? — прошептала Марина. — Ты знал, что она это делает?
— Она переживает за детей...
— Переживает?! — Марина встала так резко, что стул упал. — Она меня уничтожает! Планомерно, день за днём! И ты... ты позволяешь ей это делать!
— Что ты хочешь от меня? — он тоже повысил голос. — Чтобы я запретил ей видеться с внуками? Это моя мать!
— А я кто?! — Марина почувствовала, как что-то внутри рвётся окончательно. — Я всего лишь инкубатор для твоих детей? Прислуга? Человек второго сорта, которого можно травить, унижать, разрушать, и всем будет плевать?
— Не драматизируй...
— Не драматизируй? — она подошла ближе, вгляделась ему в лицо. — Послушай меня внимательно, Дмитрий. Твоя мать зашла слишком далеко. И если ты не остановишь её прямо сейчас, я уйду. Возьму детей и уйду.
Он побледнел.
— Ты не сделаешь этого.
— Проверь, — она говорила тихо, но каждое слово било наотмашь. — Я не буду жить в доме, где меня считают врагом. Не буду растить детей там, где их используют как оружие против матери. Не буду.
Повисла пауза. Где-то капал кран — Марина обещала себе починить его ещё неделю назад, но всё не доходили руки.
— Ты ставишь меня перед выбором, — наконец сказал Дмитрий.
— Нет, — покачала головой Марина. — Выбор ставит твоя мать. Каждый день. Каждым своим действием. Я просто озвучиваю последствия.
Она вышла из кухни, прошла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать и уставилась в окно. За стеклом мерцали огни соседних домов — чужие жизни, чужие семьи, чужие проблемы.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера.
"Марина, это Зоя, мать Виктории из садика. Только что видела пост вашей свекрови в чате. Она пишет, что вы с мужем разводитесь, и ей придётся забрать внуков к себе. Это правда?"
У Марины перехватило дыхание. Светлана опережала события. Она уже готовила почву, уже рассказывала всем свою версию — версию, в которой она спасительница, а Марина — неадекватная мать, бросающая семью.
Она не ответила на сообщение. Вместо этого открыла чемодан и начала складывать вещи — свои и детские. Медленно, методично. Кофты, штаны, нижнее бельё. Игрушки Кирилла — плюшевого зайца, без которого он не засыпал. Альбом Димы с рисунками.
Дверь открылась. Дмитрий стоял на пороге, смотрел на чемодан.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Марин... куда ты пойдёшь? Сейчас ночь.
— К подруге Насте. Она давно предлагала приехать, если что.
— Не делай этого, — в его голосе впервые за весь вечер прозвучала мольба. — Давай... давай просто поговорим с мамой. Нормально. Я объясню ей...
— Объяснишь? — Марина обернулась. — Как ты объяснял ей два года? Когда она оскорбляла меня при детях? Когда приходила без спроса и устраивала ревизии в шкафах? Когда рассказывала твоим родственникам, какая я плохая хозяйка? Ты отлично объяснял, Дим. Результат налицо.
Он сел на край кровати, опустил голову.
— Я не знаю, что делать, — признался он тихо. — Она моя мать. Я не могу просто вычеркнуть её из жизни.
— А меня ты можешь? — Марина присела рядом. — Послушай. Я не прошу тебя вычёркивать её. Я прошу тебя защитить свою семью. Поставить ей чёткие рамки. Сказать, что так нельзя. Что если она хочет видеть внуков, она должна уважать их мать.
— Она не изменится, — он смотрел в пол. — Ты же её знаешь. Она считает, что права.
— Тогда пусть будет права где-то далеко от нас, — Марина закрыла чемодан. — Я устала бороться с призраками, Дмитрий. Устала доказывать, что я нормальная мать. Что я достаточно хороша для тебя и детей. Твоя мать никогда не примет меня — и я приняла это. Но я не приму того, что она делает с моими детьми.
Она взяла чемодан, открыла дверь в детскую. Мальчики спали — Кирилл раскинулся звездой, Дима свернулся калачиком. Марина стояла на пороге, смотрела на них, и слёзы сами катились по щекам.
Она не разбудит их сейчас. Не потащит среди ночи на улицу. Но утром... утром она заберёт их отсюда. Подальше от этого дома, где любовь бабушки оказалась ядом, а молчание отца — приговором.
Дмитрий вышел за ней в коридор.
— Дай мне неделю, — попросил он. — Одну неделю. Я поговорю с мамой. По-настоящему. Скажу, что или она меняет своё поведение, или мы прекращаем общение.
Марина посмотрела на него долго, изучающе.
— Семь дней, — сказала она наконец. — Но если я увижу, что ничего не меняется, если она хоть раз попытается опять...
— Не попытается, — пообещал он. — Я не дам.
Она хотела верить. Хотела так сильно, что почти убедила себя. Но где-то глубоко внутри, там, где живёт интуиция и опыт, голос шептал: Светлана не сдастся. Она просто сменит тактику.
И этот голос, как оказалось позже, не ошибался.
Потому что на следующее утро, когда Марина проснулась, детей в комнате не было. Не было и записки. Только телефон Дмитрия, оставленный на кухонном столе, с одним-единственным сообщением от его матери:
"Сынок, я забрала мальчиков к себе. Им нужна стабильность и забота, а не истерики. Приезжай, когда решишь, что для тебя важнее — капризная жена или родная кровь."
Марина читала эти строки раз, второй, третий — и с каждым разом пустота внутри становилась всё больше.
Она проиграла. Или только начала настоящую битву.
Время покажет.