Людмила сидела на кухне, смотрела в окно на серый питерский двор. Дочка Машенька возилась с куклами в комнате, что-то бормотала, играла в дочки-матери. А Людмила вертела в руках чашку с остывшим чаем и думала о том, как странно всё в её жизни сложилось.
Раньше она не верила во всякие там заговоры и порчи. Мама у неё была верующая, водила в церковь с детства, и Людмила тоже считала себя православной. А всякие колдовские штуки, обряды – это же язычество какое-то, грех. Но когда одно и то же повторяется раз за разом, начинаешь сомневаться. Хотя объяснения другого она так и не нашла.
Всё началось, когда ей было двадцать. Тогда она встретила Мишу, паренька соседского. Он был моложе её на два года, только школу закончил, когда они встречаться начали. Родня с обеих сторон шумела, что рано, что куда спешат, что Людмила-то уже взрослая, а парень совсем зеленый. Тётка её, Галина Петровна, даже в лицо говорила:
– Людка, ты что, с ума сошла? Он же ребёнок ещё, что ты на нём женишься?
А Миша был не такой, как все восемнадцатилетние. Серьёзный, работящий, сам на свадьбе настаивал. Они расписались тихо, без пышных торжеств. Людмила помнила, как они шли из ЗАГСа пешком, держались за руки, дурачились. Миша купил ей мороженое, она его по носу мазнула, смеялись оба.
Через полгода Миша с другом на машине ехали. Друг за рулём был. На повороте их занесло, врезались в столб. Друга чуть помяло, а Мишу… Людмила даже вспоминать не любила. Гроб закрытый был.
После похорон она словно в вату провалилась. Ничего не чувствовала, не плакала даже. Ходила на автомате – вставала, умывалась, на работу шла, возвращалась. Мама пыталась накормить, но еда в горло не лезла. А родственники Мишины превратились в фурий каких-то. Свекровь кричала, что это Людмила виновата, что сглазила, что загубила парня. Хотя какое там имущество делить – жили в комнате у Людкиной мамы, холодильник старый да телевизор.
Тогда мама сказала:
– Людочка, давай переедем. Не можешь ты здесь жить, они тебя съедят.
Переехали в Купчино, сняли однушку. Людмила устроилась продавцом в магазин, работала молча, на людей старалась не смотреть. Коллеги шушукались за спиной, но вслух ничего не говорили.
Олег появился неожиданно. Покупателем пришёл, потом ещё и ещё. Приносил цветы, ждал после смены, провожал до дома. Людмила отмахивалась, говорила, что ей никто не нужен, что она ещё Мишу любит. А Олег не сдавался. Он был старше её на семь лет, спокойный такой, рассудительный.
Однажды она ему всё рассказала – про Мишу, про аварию, про то, как больно до сих пор. Олег слушал, кивал, а потом у него слёзы на глазах выступили.
– Люда, я понимаю. Но жизнь-то продолжается. Ты не можешь всё время назад смотреть.
Она тогда впервые после Мишиной смерти улыбнулась. Что-то внутри оттаяло.
Поженились в мае, когда вишни цвели. Людмила думала, что теперь-то всё будет хорошо. Олег работал на заводе мастером, зарабатывал прилично, снимали уже двушку, планировали на ипотеку копить.
В октябре Олег стал жаловаться на боли в груди. Сначала отмахивался, говорил, что просто устал, переработал. Людмила заставила его к врачу сходить. Обследование показало порок сердца, нужна была операция. Олег лёг в больницу, операцию сделали, врачи сказали, что всё прошло успешно.
Людмила приезжала каждый день, приносила фрукты, сидела рядом, держала за руку. Олег шутил, говорил, что скоро выпишут, что они в Сочи махнут на недельку. Свекровь, Нина Сергеевна, тоже приходила, они вместе дежурили.
На пятый день после операции Людмила была на работе. Позвонила Нина Сергеевна, кричала в трубку что-то невнятное, плакала. Людмила приехала в больницу, увидела врачей, которые что-то объясняли, разводили руками. Олег умер. Просто так. Сердце остановилось.
– Как это – остановилось? – не понимала Людмила. – Вы же операцию делали, вы же говорили, что всё хорошо!
Врачи мямлили что-то про осложнения, про индивидуальную реакцию организма. Нина Сергеевна подала на них в суд. Дело тянулось, экспертизы делали, но виноватых так и не нашли. Врачебной ошибки вроде как не было, просто так вышло.
Людмила после этого в церковь ходила каждый день. Свечки ставила, записки писала за упокой. Плакала так, что батюшка однажды к ней подошёл, спросил, не нужна ли помощь. Она только головой мотала.
Работу пришлось поменять – в том магазине все уже знали про Мишу, теперь и про Олега узнали. Шептались, крестились, когда она мимо проходила. Одна баба даже сказала в лицо:
– Ты, Людка, мужиков-то своих береги, а то второго уже закопала.
Людмила тогда домой пришла и маме сказала:
– Всё, больше никого. Хватит. Проклятая я, что ли?
Мама обняла, гладила по голове, как маленькую:
– Не говори ерунды. Это жизнь такая, случайности.
Но Людмила уже не верила в случайности.
Прошло время, боль притупилась, превратилась в тупую тяжесть где-то в груди. Людмила устроилась в аптеку, работала, общалась только с мамой и парой подруг. На мужчин даже не смотрела, сразу отводила взгляд.
Мама забеспокоилась. Говорила, что Людмиле тридцать всего, жизнь впереди, нельзя так себя хоронить. Накопила денег, купила путёвку в Анапу, сунула дочке в руки:
– Поедешь. Отдохнёшь, проветришься. Тебе надо из этих четырёх стен выбраться.
Людмила ехать не хотела, но маму не переспоришь. Села в поезд, приехала на море. Поселили в небольшой гостиничке, номер чистый, но скучный. Первые дни она просто лежала на пляже, читала, в воду заходила. Ни с кем не общалась.
А потом за соседним столиком в столовой села компания – трое парней и две девчонки. Шумные, весёлые, шутили, смеялись. Одна из девчонок, Настя, обратилась к Людмиле:
– Слушай, а ты не из Питера случайно?
– Из Питера, – кивнула Людмила.
– Так мы тоже! Ну надо же, земляки! Присоединяйся к нам, чего одной-то сидеть?
Людмила хотела отказаться, но Настя была такая настойчивая, что пришлось согласиться. Компания оказалась простой, без понтов. Много гуляли, ездили на экскурсии, купались. Денис был в этой компании самым тихим. Работал программистом, говорил мало, но метко. Людмила заметила, что он на неё часто смотрит.
В последний день отпуска они сидели на набережной, остальные куда-то ушли. Денис повернулся к ней:
– Люда, можно я тебе позвонию, когда в Питер вернёмся?
Она хотела сказать нет, но вместо этого кивнула и продиктовала номер.
Дома Денис звонил каждый день. Приглашал в кино, в кафе, на прогулки. Людмила каждый раз думала, что надо отказаться, послать его, пока не поздно. Но язык не поворачивался. С Денисом было легко. Он не лез в душу, не требовал откровений, просто был рядом.
Через полгода он сказал:
– Люда, давай жить вместе.
– Не надо, Денис. Я тебе всё расскажу, и ты сам всё поймёшь.
Она рассказала про Мишу, про Олега. Денис слушал молча, потом взял её за руку:
– И что? Это жизнь. Всякое бывает. Я не боюсь.
– А я боюсь, – призналась Людмила. – Боюсь, что и с тобой что-то случится.
– Ерунда. Я здоровый, крепкий. Ничего со мной не будет.
Они расписались без свидетелей, просто пришли в ЗАГС вдвоём, поставили подписи. Маме Людмила сказала уже после. Мама вздохнула, перекрестилась, но промолчала.
С Денисом прошло четыре года. Четыре счастливых года. Они путешествовали, открыли небольшой магазинчик товаров для дома, копили на квартиру. Людмила забеременела, родила дочку Машеньку. Денис носил её на руках, сюсюкал, по ночам вставал, когда плакала.
Людмила боялась каждый день. Боялась, когда Денис уезжал на машине. Боялась, когда он простужался. Боялась даже когда он спал – подходила, проверяла, дышит ли.
– Люд, ты чего? – просыпался он. – Опять караулишь?
– Спи, спи, – отмахивалась она.
Но страх сбылся. Денису было тридцать девять, когда он умер. Просто так. Вечером они поужинали, посмотрели кино, легли спать. Утром Людмила проснулась и поняла, что он не дышит. Скорую вызвала, врачи приехали, констатировали смерть. Сердце.
– Как сердце? – не понимала Людмила. – У него никогда проблем не было!
– Бывает, – сказал врач. – Внезапная остановка. Микроинфаркт, может, тромб. Вскрытие покажет.
Вскрытие ничего не показало. Точнее, показало, что сердце просто перестало биться. Вот так.
На похоронах Людмила не плакала. Стояла как каменная, смотрела на гроб, не моргая. Родственники шептались, что она бесчувственная. А ей было всё равно.
После похорон она отвезла Машеньку к маме и напилась. Впервые в жизни. Купила водку, заперлась дома и пила три дня подряд. На четвёртый приехал брат, Саша. Он служил в армии когда-то, сейчас работал на стройке. Здоровенный мужик под два метра.
Саша выбил дверь, потому что Людмила не открывала. Нашёл её на полу в прихожей, пустые бутылки валялись повсюду. Он поднял её, затащил в ванную, включил холодный душ. Людмила очнулась, закричала, пыталась вырваться, но Саша держал крепко.
– Ты что творишь? – орал он. – У тебя дочь! Машка тебя спрашивает, где мама! А ты тут в говно превращаешься!
Людмила заплакала, впервые после Денисиной смерти. Рыдала, как ребёнок, а Саша держал её и качал, как маленькую.
– Все умирают, Саша, – бормотала она. – Все, кого я люблю. Миша умер, Олег умер, Денис умер. Я проклятая, понимаешь? Я приношу смерть.
– Чушь собачья, – отрезал Саша. – Жизнь такая. Кому-то везёт, кому-то нет. Но ты живая. И Машка живая. И она нуждается в матери, а не в пьяной развалине.
Эти слова отрезвили Людмилу лучше всякого душа. Машенька. Дочка. Ей всего три годика, а она уже без отца. И мать в запое.
Людмила встала на ноги. Бросила пить, вернулась к работе в аптеке. Машеньку забрала от мамы, устроила в садик. Жили они вдвоём, в той квартире, которую с Денисом успели купить.
Мужчины иногда пытались познакомиться. В аптеку заходили, предлагали встретиться, провожали до дома. Людмила всем отказывала. Вежливо, но твёрдо.
Мама говорила:
– Людочка, ты ещё молодая. Машеньке отец нужен.
– Не нужен, мам. Обойдёмся.
– Но ты же не можешь всю жизнь одна.
– Могу. И буду.
Людмила не ходила к гадалкам, не пыталась снять порчу или проклятие. Если это судьба – против неё не попрёшь. Если правда порча – значит, такая сильная, что ничем не возьмёшь.
Она просто приняла, что одна. Что больше никогда не выйдет замуж. Что не подпустит к себе ни одного мужчину. Потому что боится. Боится полюбить и снова потерять. Боится принести кому-то смерть.
Машенька подрастала, ходила в школу, приносила пятёрки. Людмила работала, готовила, убиралась, водила дочку на танцы и в бассейн. Обычная жизнь. Тихая. Без потрясений.
Иногда, когда Машенька засыпала, Людмила сидела на кухне, пила чай и думала о Мише, Олеге, Денисе. Вспоминала хорошее. Их смех, их руки, их голоса. Плакала тихонько, чтобы дочка не слышала.
А потом вытирала слёзы, мыла чашку и ложилась спать. Завтра новый день. Надо жить. Ради Машеньки. Ради себя.
Порча это или судьба – уже не важно. Важно, что она выжила. Что не сломалась. Что научилась жить дальше, несмотря ни на что.
Замуж она больше не выйдет. Слово себе дала. И сдержит.