Вечером в субботу я сидела на кухне и заваривала себе ромашковый чай. Дима возился в гостиной с телевизором, щелкал пультом, искал какой-то футбол. Я слышала, как он ворчит, что каналы переставили, найти ничего невозможно.
Я достала из шкафчика новую пачку печенья, то самое, шоколадное, которое всегда покупала только себе. Дима такое не ел, говорил, что слишком сладко. Открыла, надкусила одно печенье и поморщилась. Что-то оно показалось мне невкусным. Я посмотрела на упаковку, на свою чашку с ромашкой, на тихую кухню, где горел только один светильник над столом.
Мне вдруг стало душно.
Дима зашел на кухню, открыл холодильник.
— Лен, а где сосиски? Я же просил купить те, которые я люблю, венские.
— Забыла, прости. Купила обычные.
— Ну как же так, я же говорил. Ладно, завтра сходишь, да? Не забудь. И пива возьми, у нас кончилось.
Он взял что-то из холодильника и ушел обратно к телевизору. Я допила чай и подумала, что завтра воскресенье. Как обычно, с утра приготовлю завтрак, потом уберусь, потом схожу в магазин. Дима будет смотреть футбол или валяться с телефоном. Вечером приедет его мать, я накрою стол. Она будет рассказывать про соседей, Дима будет молчать, я буду кивать и подливать чай.
Я представила завтрашний день и почувствовала, как внутри что-то сжалось.
На следующее утро я проснулась рано, хотя будильник не ставила. Дима еще спал, раскинувшись на половине кровати. Я тихо встала, оделась и вышла из квартиры. Просто так, без цели. Села в автобус и поехала куда глаза глядят.
Вышла на незнакомой остановке, в районе, где никогда не бывала. Там был небольшой парк, чистый, с дорожками и лавочками. Я прошлась, купила себе кофе в стаканчике, села на скамейку. Смотрела, как мимо пробегают люди в спортивной форме, как гуляют с собаками, как дети катаются на самокатах.
Телефон завибрировал. Дима.
— Ты где? Я проснулся, тебя нет.
— Вышла погулять.
— Как погулять? А завтрак?
— Приготовь себе сам, Дим. Яйца в холодильнике, хлеб на столе.
— Лена, ты чего? Мать вечером приедет, надо готовить.
— Приготовлю, когда вернусь.
Я сбросила звонок и выключила звук. Сидела еще минут сорок, просто смотрела по сторонам. Мне было хорошо. Странно хорошо, как будто я делала что-то запретное.
Когда вернулась домой, Дима сидел на кухне с кислым лицом, перед ним стояла тарелка с недоеденной яичницей.
— Ты совсем? Куда ты пропала?
— Гуляла, говорю же.
— Какое гуляла? У нас дела по дому, мать вечером, ты забыла?
— Не забыла. Все успею.
— Лена, у тебя какие-то проблемы? Ты странно себя ведешь.
Я посмотрела на него и вдруг очень четко поняла, что не хочу готовить ужин для его матери. Не хочу слушать ее нытье про соседей и здоровье. Не хочу весь вечер стоять у плиты, а потом мыть гору посуды, пока они сидят в гостиной и смотрят телевизор.
— Дим, а давай сегодня не будем звать твою маму.
Он уставился на меня, как будто я предложила что-то немыслимое.
— Как это не будем звать? Она уже собирается, я ей вчера говорил, что приезжай.
— Позвони, перенеси на следующую неделю. Скажи, что я приболела.
— Лена, ты о чем вообще? Какое приболела? Мать расстроится, она уже пирог испекла, наверное.
— Пусть сама его ест.
Он вскочил со стула.
— Ты сегодня просто невозможна! Что с тобой? Почему ты так грубо?
Я развернулась и ушла в спальню. Легла на кровать и закрыла глаза. Дима еще что-то кричал из кухни, но я не слушала. Потом хлопнула входная дверь, он ушел.
Вечером его мать все-таки приехала. Я открыла дверь, она стояла с судочком, улыбалась.
— Леночка, здравствуй, вот пирог принесла, с капустой, как вы любите.
— Спасибо, Вера Петровна, проходите.
Она прошла на кухню, огляделась.
— А что у вас ничего не готово? Димочка говорил, что вы ужинать будете.
— Я не успела, извините. Неважно себя чувствую сегодня.
— Ой, так бы и сказали, я бы не ехала. Может, чаю хоть попьем?
Я заварила чай, достала пирог, нарезала. Дима сидел молча, хмурый. Вера Петровна начала рассказывать про свою соседку, которая опять затопила квартиру снизу. Я смотрела в окно и думала о том парке, где сидела утром.
— Лена, ты слушаешь? — голос свекрови вернул меня в реальность.
— Да, конечно.
— Я спрашиваю, когда вы уже за внуков возьметесь? Вам уже тридцать два, Леночка, пора.
Дима поднял глаза, посмотрел на меня выжидательно. Как будто мы это обсуждали, как будто это было решено.
— Пока не планируем, Вера Петровна.
— Как это не планируем? Димочка, а ты что молчишь?
— Мам, это наше дело, когда решим, тогда и скажем.
— Ну вот, тяните-тяните, а потом будет поздно. Я вот в ваши годы уже с Димочкой...
Я встала из-за стола.
— Извините, пойду прилягу, правда неважно себя чувствую.
В спальне я легла и уставилась в потолок. Слышала, как они разговаривают на кухне приглушенными голосами. Вера Петровна явно что-то выспрашивала у Димы, он отвечал неохотно. Потом она уехала, Дима зашел ко мне.
— Ты чего это? Зачем матери грубишь?
— Я не грубила.
— Ушла посреди разговора, это не грубость?
— Дим, я устала. Устала от этих воскресных ужинов, от разговоров про соседей и про детей, которых у нас нет.
— Это моя мать, Лена. Ей важно с нами видеться.
— Хорошо, пусть видится. Но я больше не хочу каждое воскресенье устраивать представление.
Он долго смотрел на меня, потом покачал головой и вышел.
Прошло несколько дней. Я продолжала ходить на работу, готовить ужин, убираться. Но в среду, вместо того чтобы после работы ехать домой, я пошла в спортзал. Записалась на месяц вперед, в группу по йоге.
Дима позвонил часов в восемь.
— Ты где?
— На йоге.
— На какой йоге? С каких пор?
— С сегодняшнего. Буду ходить по средам и пятницам.
— А ужин?
— В холодильнике есть котлеты, разогрей. Или закажи что-нибудь.
— Лена, какая йога, у нас вечер среды, мы всегда вместе кино смотрим.
Это была правда. Каждую среду мы садились на диван, Дима выбирал какой-нибудь боевик, я сидела рядом с вязанием или телефоном. Мне эти фильмы были неинтересны, но я молчала. Так было удобно, так было заведено.
— Смотри сам, Дим. Я приеду после девяти.
Он что-то еще говорил, но я уже стояла перед входом в зал, и мне не хотелось слушать. Я положила телефон в сумку и пошла на занятие.
Йога оказалась сложнее, чем я думала. Я потела, мышцы дрожали, но мне нравилось. Нравилось, что я делаю что-то для себя, что час времени принадлежит только мне.
Когда вернулась домой, Дима сидел перед телевизором с мрачным лицом.
— Как сходила?
— Хорошо.
— Ужинал один. Котлеты были сухие.
— Надо было с гарниром разогревать.
— Я не знал.
Я прошла в ванную, приняла душ. Легла спать, Дима еще долго ворочался рядом, но ничего не говорил.
В пятницу я тоже пошла на йогу. Дима даже не звонил. Когда вернулась, он демонстративно ел лапшу быстрого приготовления прямо из пластикового стаканчика.
— Вот до чего дошло, сам себя кормлю, как холостяк.
— Дим, ты взрослый человек, можешь готовить.
— Я работаю целый день, прихожу уставший. Ты тоже работаешь, но ты жена, это твоя обязанность.
Я остановилась посреди кухни и посмотрела на него.
— Моя обязанность?
— Ну да. Мы же семья, у нас распределение. Я зарабатываю, ты дом ведешь.
— Я тоже зарабатываю, Дим. Мы оба работаем. Почему дом должна вести только я?
— Потому что так правильно. Так у всех нормальных людей.
— У каких всех?
— У моих родителей, например. Мать всегда готовила, убирала, отец работал. И ничего, нормально жили.
Я села напротив него.
— А ты спрашивал у своей матери, хотела ли она так жить?
Он уставился на меня.
— При чем тут это? Конечно, хотела, она же жена, мать.
— Может, она просто не могла по-другому. Не было выбора.
— Лена, у тебя какой-то феминизм в голове завелся что ли? Из-за этой йоги?
Я встала и пошла к себе в комнату. Дима остался на кухне доедать свою лапшу.
В субботу я проснулась и поняла, что не хочу убираться. Просто не хочу. Не хочу таскать пылесос, мыть полы, вытирать пыль. Хочу почитать книгу, которую купила месяц назад и так и не открыла.
Я взяла книгу, села в кресло у окна. Дима вышел из спальни, огляделся.
— Ты чего сидишь? Суббота же, уборка.
— Сегодня не буду убираться.
— Как это не будешь? У нас же беспорядок.
— Вот и уберись, если тебя беспорядок смущает.
Он стоял посреди комнаты с таким растерянным видом, как будто я сказала что-то на иностранном языке.
— Лена, что происходит? Почему ты так себя ведешь? Уже третью неделю какая-то странная.
Я отложила книгу.
— Дим, я просто хочу немного времени для себя. Это нормально.
— Нормально? Ты забила на семью, на дом, на меня. Ходишь куда-то, не готовишь, не убираешь. Какое это нормально?
— Я не забила. Я просто перестала делать все только сама.
— Ты жена!
— И что это значит? Что я должна обслуживать тебя двадцать четыре часа в сутки?
— Не обслуживать, а заботиться! Как нормальная жена!
Я встала.
— А ты обо мне заботишься, Дим? Когда в последний раз ты спрашивал, как я себя чувствую? Что мне нужно? Чего я хочу?
Он молчал, смотрел в пол.
— Вот именно. Тебе нужна не жена, а домработница. Которая готовит, убирает, стирает и молчит.
— Это несправедливо, — тихо сказал он. — Я работаю, я обеспечиваю нас.
— Я тоже работаю. Мы оба обеспечиваем нас. Но почему весь дом на мне?
— Потому что я не умею!
— Так научись! Тебе тридцать пять лет, Дима, пора уже уметь включать плиту и пылесос.
Он развернулся и ушел. Хлопнула дверь ванной, потом входная. Я села обратно в кресло, но читать уже не могла. Сидела и смотрела в окно.
Дима вернулся поздно вечером, принес пиццу.
— Давай поедим и поговорим нормально, — сказал он.
Мы сели на кухне, он разложил пиццу по тарелкам.
— Лен, я не понимаю, что случилось. Мы же жили нормально, все было хорошо. И вдруг ты вот так.
— Тебе было хорошо, Дим. А мне нет.
— Почему ты молчала?
— Я и сама не понимала. Мне казалось, что так и надо. Что я должна. Все вокруг так живут, я думала, это нормально.
— И что изменилось?
Я пожала плечами.
— Не знаю. Однажды утром я посмотрела на свою жизнь и поняла, что в ней нет меня. Есть жена Димы, есть невестка Веры Петровны, есть работник в офисе. А где я?
— Ты здесь, со мной.
— Нет. Меня нет. Я исчезла за этими годами. Перестала ходить на встречи с подругами, потому что надо готовить тебе ужин. Перестала заниматься спортом, потому что надо убираться. Перестала читать, рисовать, ходить в театр. Все время уходило на дом, на тебя, на твою мать.
Дима долго молчал, ковырял корочку пиццы.
— И что ты хочешь?
— Хочу быть собой. Хочу заниматься йогой, ходить гулять, читать книги. Хочу иногда не готовить ужин и не убираться в субботу.
— А я?
— А ты можешь жить рядом со мной и делать все это вместе. Или хотя бы не мешать.
Он кивнул, но я видела, что не понимает. Для него это было предательством какого-то негласного договора.
Вера Петровна объявилась в следующее воскресенье. Позвонила с утра, сказала, что приедет к обеду.
— Димочка, я пирожки налепила, сейчас привезу.
Я слышала, как Дима говорил:
— Мам, может, не сегодня?
— Почему? Что-то случилось?
— Да нет, просто Лена...
Я взяла у него трубку.
— Вера Петровна, здравствуйте. Приезжайте, конечно. Но предупреждаю сразу, ужина не будет. Я не готовила.
Повисла пауза.
— Как это не будет? А что же мы есть будем?
— Ваши пирожки. Или Дима что-нибудь закажет.
— Леночка, вы того, не заболели? Что-то вы странно говорите.
— Все хорошо, просто не хочу готовить. Приезжайте, если хотите, но без ожиданий праздничного стола.
Я отдала трубку Диме, он договорил что-то невнятное и положил телефон.
— Зачем ты так? Она расстроится.
— Пусть привыкает.
Вера Петровна приехала, но пробыла недолго. Посидела, попила чай с пирожками, все время косилась на пустую кухню. Потом собралась и уехала. При прощании сказала Диме:
— Димочка, у вас там все в порядке? Лена какая-то не такая.
Я слышала, как он отвечал:
— Не знаю, мам. Сам не понимаю, что происходит.
После ее ухода Дима сел рядом со мной на диван.
— Долго это будет продолжаться?
— Что именно?
— Вот это все. Йога, книги, отказы готовить.
— Это не временно, Дим. Так я хочу жить. Постоянно.
Он кивнул, встал и ушел в спальню. Я осталась сидеть, смотрела в окно. На улице моросил дождь, люди шли под зонтами, торопились.
Прошло еще две недели. Дима почти не разговаривал со мной. По утрам уходил на работу молча, возвращался поздно. Я ходила на йогу, записалась в библиотеку, встретилась с подругой, которую не видела больше года.
Мы сидели в кафе, она рассказывала про свою жизнь, я слушала.
— А у тебя как дела? — спросила она наконец.
— Сложно. Кажется, мой брак разваливается.
— Из-за чего?
— Из-за того, что я перестала быть удобной.
Она долго смотрела на меня.
— И что дальше?
— Не знаю. Посмотрим.
Когда я вернулась домой, Дима сидел на кухне с чемоданом.
— Я уезжаю к матери, — сказал он.
— Надолго?
— Не знаю. Мне нужно подумать.
— Хорошо.
Он взял чемодан и пошел к двери. На пороге обернулся.
— Ты изменилась, Лен. Стала другой.
— Нет. Я стала собой.
Он ушел. Дверь закрылась тихо, без хлопка.
Я осталась стоять посреди квартиры. Было тихо. Странно тихо. Но не пусто.
Я прошла на кухню, заварила себе чай. Села у окна с книгой. Читала и понимала, что мне не страшно. Совсем не страшно.
На следующий день Дима написал, что хочет развода. Я ответила коротко: хорошо.
Подруги говорили, что я сошла с ума. Вера Петровна названивала и плакала в трубку, спрашивала, как я могла разрушить семью. Я молчала, потому что объяснять было бессмысленно.
Я не разрушала семью. Я просто перестала разрушать себя.