— Зачем ты купила себе новые сапоги? Лучше бы нам продуктов принесла! — голос дочери звенел обидой, какой-то детской, но в то же время пугающе требовательной.
Я стояла в прихожей её тесной «двушки», прижимая к груди пакет с логотипом обувного магазина. В нос бил запах жареного лука и сырости, который вечно висел в их подъезде, но я чувствовала только одно — терпкий, благородный аромат натуральной кожи. Цвет «жжёный коньяк». Итальянская колодка. Они стоили половину моей зарплаты и четверть нервных клеток, потраченных на решение: «Имею ли я право?».
Лена даже не поздоровалась. Она стояла в растянутой домашней футболке, с небрежным пучком на голове, и её взгляд сканировал меня, как кассир штрих-код. Не меня, конечно. Пакеты.
— Мам, ты слышишь? — она шагнула ближе, почти выхватывая коробку. — У нас Вадик вторую неделю без премии, за ипотеку платить нечем, холодильник пустой. Я думала, ты с рынка едешь, мяса купила, творога внуку... А ты? Это что, "Carlo Pazolini"? Ты серьезно?
В её глазах не было злости. Там было искреннее, святое недоумение. Будто тостер вдруг заговорил стихами или стиральная машина отказалась стирать. Я для неё была функцией. Ресурсом. Банкоматом с функцией обнимашек.
Я молчала. Ноги в старых, прохудившихся ботинках, которые я стыдливо прятала под длинным пуховиком, начали замерзать. Или это холод шёл изнутри?
— Это подарок, — тихо сказала я. — Мне. На день рождения. Который был три дня назад, Лена.
Дочь моргнула. Она забыла.
Часть 1: Дырявая подошва
Вы когда-нибудь чувствовали, как ледяная вода с реагентами медленно просачивается сквозь подошву, пропитывает носок и касается кожи? Это мерзкое чувство я терпела три года.
Я работаю главным бухгалтером в небольшой управляющей компании. Звучит солидно, а на деле — нервы, крики жильцов, вечные проверки и зарплата, которая растворяется быстрее, чем сахар в кипятке. «Галина Петровна, сведите баланс», «Галина Петровна, где отчет по теплу?». Я сводила. Я всегда всё сводила, кроме собственной жизни.
Мои старые сапоги «просили каши» еще прошлой весной. Я заклеивала их в мастерской у дома, где сапожник Ашот качал головой: «Петровна, тут живого места нет, кожа лопнула». Но тогда Лене нужно было собрать ребенка в первый класс. Форма, рюкзак, «добровольные взносы» на шторы. Я отдала отложенные деньги.
— Ничего, — говорила я себе, шлепая по осенней жиже. — Похожу в старых, под брюками не видно.
Я живу в режиме «потом». Куплю пальто — потом. Схожу к стоматологу — потом, когда у зятя наладится с работой. Съезжу в санаторий — потом, когда внук подрастет.
Но три дня назад мне исполнилось пятьдесят восемь. Я просидела вечер одна, с тортиком «Птичье молоко» и телефоном в руке. Лена прислала открытку в вотсапе: «С днюхой, мамуль! Любим!». И всё. Ни звонка, ни захода в гости.
Утром я проснулась со странной злостью. Я пошла в торговый центр, в тот самый дорогой отдел, мимо которого всегда пробегала, опустив глаза. Я померила их. Они сели идеально, обняв икру, как вторая кожа. Я увидела себя в зеркале — не уставшую тетку с сумками, а статную женщину. И я купила их.
И вот теперь я стояла перед дочерью, и эта покупка, этот мой бунт, казался преступлением.
Часть 2: Чёрная дыра
Лена отошла от двери, пропуская меня, но атмосферу в квартире можно было резать ножом. В комнате работал телевизор, на диване лежал зять, Вадим.
— О, теща пришла! — крикнул он, не вставая. — Галина Петровна, а мы думали, вы с котлетами. Есть охота — жуть.
Вадиму тридцать пять. Здоровый лоб, руки золотые, но характер — пластилиновый. То он в такси, то охранником, то «ищет себя». Сейчас он снова был в поиске, а Лена, работающая администратором в салоне красоты два через два, тянула лямку быта. И тянула меня.
— Мам, ну правда, — Лена пошла на кухню, гремя чайником. Я поплелась за ней, не снимая пуховика. Коробку с сапогами я поставила на табуретку, как подсудимого. — Ты же знаешь нашу ситуацию. Вадику обещали место в автосервисе, но кинули. У нас кредит за машину горит. А тут ты... с сапогами за двадцать тысяч.
— За восемнадцать, — поправила я виновато. — Была скидка.
— Восемнадцать! — она всплеснула руками. — Это же месяц ипотеки! Мам, у тебя же были сапоги. Черные такие, нормальные еще.
— Они протекают, Лена. Я хожу с мокрыми ногами.
— Ну можно было заклеить! Или купить на рынке за три тысячи! Зачем этот пафос? Ты куда в них ходить собралась? В ЖЭК свой, перед сантехниками крутиться?
Её слова били точно в цель. Действительно, куда? Маршрут у меня один: работа — дом — «Пятерочка» — дом дочери. Для такой жизни «Carlo Pazolini» не нужны. Для такой жизни нужны резиновые галоши.
В кухню вбежал семилетний Павлик, мой внук. Единственный свет в окошке.
— Бабушка! — он повис на мне. — А ты купила мне лего? Ты обещала!
Я замерла. Я забыла. Я так была поглощена своей покупкой, своим «днем рождения», что забыла про обещание внуку.
Лена посмотрела на меня с торжествующим укором.
— Вот видишь. О себе ты подумала. А о ребенке?
В этот момент мне захотелось провалиться сквозь пол. Я чувствовала себя воровкой, укравшей кусок хлеба у собственной семьи.
Часть 3: Яд вины
Я не осталась на чай. Сказала, что болит голова, сунула Лене в руку пятитысячную купюру — всё, что осталось от аванса, — и выскочила из подъезда.
На улице начался дождь со снегом. Мой старый левый ботинок привычно чавкнул, пропуская холодную жижу к мизинцу. Коробка с новыми сапогами оттягивала руку, но теперь она не радовала. Она жгла.
Я шла к остановке и плакала. Тихо, чтобы прохожие не шарахались.
Всю жизнь я жила ради Лены. Когда умер муж — мне было тридцать, — я отказалась от личной жизни. Был один мужчина, хороший, звал замуж, но Лена, тогда подросток, устроила истерику: «Не нужен нам чужой дядька!». И я выбрала дочь. Я оплатила ей институт, хотя она бросила его на третьем курсе. Я взяла кредит на их свадьбу, который выплачивала три года. Я отдала им свои накопления на первый взнос за ипотеку.
И что я получила? «Зачем тебе сапоги?».
Телефон в кармане вибрировал. Это писала Лена. Я открыла сообщение, стоя под козырьком остановки.
«Мам, извини, конечно, но Вадик обиделся. Ты даже не спросила, как у него дела. И Пашка плачет из-за лего. Ты в последнее время стала какая-то... эгоистичная. Стареешь, наверное».
Эгоистичная. Слово крутилось в голове, как заезженная пластинка. Может, она права? Зачем мне, старой бабке, эти сапоги? Кого мне удивлять?
Я посмотрела на вывеску торгового центра через дорогу. Он еще работал.
«Сдам, — решила я. — Заберу деньги. Куплю Паше лего, отдам Лене на ипотеку. И куплю себе в переходе "дутики" за тысячу рублей. Тепло и ладно».
Это решение принесло облегчение, но это было облегчение мертвеца, которого перестали пытать.
Часть 4: Зеркало в витрине
В торговом центре было тепло и пахло дорогим парфюмом и кофе. Я шла к обувному магазину, опустив голову, стараясь не смотреть на нарядных людей. Я чувствовала себя самозванкой в этом храме потребления.
У витрины магазина я остановилась, чтобы перевести дух и отрепетировать фразу: «Не подошли по размеру».
— Галя? Скворцова?
Я вздрогнула. Меня окликнула женщина в элегантном бежевом пальто, с идеальной укладкой и шарфиком, небрежно переброшенным через плечо. Я прищурилась.
— Лариса?
Это была Лариса Винокурова, моя однокурсница по техникуму. Мы не виделись лет двадцать. Тогда, в молодости, мы были равны. Сейчас между нами была пропасть. Она выглядела на сорок пять, ухоженная, светящаяся. Я выглядела на свои уставшие пятьдесят восемь с хвостиком.
— Боже мой, сколько лет! — Лариса чмокнула воздух рядом с моей щекой. — Как ты? Что ты? Какими судьбами?
— Да вот... — я неловко прикрыла собой коробку. — Сапоги купила. Не подошли. Хочу сдать.
Лариса перевела взгляд на пакет, потом на мои мокрые, грязные ботинки, потом на мое лицо. В её взгляде не было жалости, только цепкое понимание. Она всегда была умной.
— Не подошли? — переспросила она. — Или "не по карману"? Галя, не ври мне. У тебя глаза побитой собаки.
— Дочь сказала... — начала я и осеклась. Стыдно было жаловаться успешной женщине на своих детей.
Лариса взяла меня под локоть. Железная хватка.
— Так, Скворцова. Сдать ты всегда успеешь. Пошли кофе пить. Я угощаю. И никаких возражений.
Мы сели в кофейне. Лариса заказала два капучино и пирожные, на цену которых я старалась не смотреть.
— Рассказывай, — приказала она.
И я рассказала. Про Лену, про пустой холодильник, про Вадика на диване, про старые ботинки и про то, что я "эгоистка". Я говорила и чувствовала, как слёзы капают прямо в пенку кофе.
Лариса слушала молча. Потом достала зеркальце из сумочки и сунула мне в лицо.
— Смотри.
Я увидела заплаканную женщину с серым лицом и потухшими глазами.
— Видишь? — жестко спросила Лариса. — Это не мать. Это обслуга. Ты думаешь, они тебя любят? Нет, Галя. Они тебя потребляют. А знаешь почему? Потому что ты сама себя не ценишь. Ты сама себя выбросила на помойку, а теперь удивляешься, что они вытирают об тебя ноги.
— Но это же дети... — прошептала я.
— Это взрослые кони! — отрезала Лариса. — Лене тридцать два? Мне в тридцать два было стыдно у матери рубль попросить. А ты лишила их шанса стать взрослыми. Ты костыль, Галя. Пока ты подставляешь плечо, они никогда не научатся ходить.
Она кивнула на коробку с сапогами.
— Если ты сейчас сдашь эти сапоги, ты сдашь себя. Ты подпишешь акт о полной капитуляции. Ты превратишься в тень. Ты этого хочешь? Доживать век в дырявых ботинках, ожидая подачки в виде "спасибо", которого не будет?
Часть 5: Точка невозврата
Я вышла из торгового центра через час. Лариса уехала на такси, оставив мне свою визитку и взяв с меня слово, что мы пойдем в театр в следующую субботу.
Коробка всё еще была у меня в руках. Я не сдала сапоги.
Я шла домой, и внутри меня шла гражданская война. Привычка быть удобной вопила: «Вернись! Отдай деньги Лене! Ты плохая мать!». Но голос Ларисы — и голос той женщины, которую я увидела в зеркале в новых сапогах, — шептал: «Хватит».
Я зашла в свой подъезд. Поднялась на третий этаж. Дома было тихо. Я достала новые сапоги. Медленно, как ритуал, сняла старые, мокрые, уродливые ботинки. Бросила их в мусорный пакет. Не в шкаф, на "всякий случай", а в мусор. Завязала узел.
Надела новые. Застегнула молнию. Прошлась по коридору. Каблук стучал твердо и уверенно. Я не горбилась. В этих сапогах невозможно было горбиться.
Звонок телефона разорвал тишину. Лена.
Сердце ухнуло в пятки. Я знала, зачем она звонит.
— Алло?
— Мам, ну ты где? — голос дочери был раздраженным. — Мы тут с Вадиком посчитали, нам не хватает семь тысяч, чтобы закрыть процент по кредиту сегодня. У тебя же есть на карте? Переведи, а? А то нам коллекторы звонить будут.
Раньше я бы уже открывала приложение банка. Я бы ужалась, заняла у коллеги, но перевела бы.
Я подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на свои ноги в шикарной коже.
— Нет, Лена, — сказала я.
В трубке повисла тишина. Такая плотная, что я слышала, как гудит электричество в проводах.
— Что "нет"? — не поняла дочь. — Мам, связь плохая? Я говорю, денег надо.
— Я слышу, Лена. У меня нет денег.
— Как нет? Ты же аванс получила!
— Я купила сапоги, Лена. И я их не сдала. И не сдам.
— Ты... ты издеваешься? — голос дочери сорвался на визг. — У нас проблемы! Реальные проблемы! А ты со своими тряпками! Мама, как тебе не стыдно?!
— Мне не стыдно, — мой голос дрожал, но с каждым словом становился тверже. — Мне пятьдесят восемь лет. Я вырастила тебя. Я выучила тебя. Я помогала вам десять лет. Всё, доченька. Лавочка закрыта. Пусть Вадик идет разгружать вагоны, если нет другой работы. Пусть ты берешь подработки. Я больше не буду платить за вашу лень.
— Ах так... — прошипела Лена. — Ну и сиди со своими сапогами! И внука не увидишь, пока не извинишься! Эгоистка!
Она бросила трубку.
Я стояла посреди коридора. Руки тряслись. В груди было больно, будто вырвали кусок сердца. Она угрожала самым дорогим — внуком.
Я сползла по стене на пол, прямо в новых сапогах, и закрыла лицо руками. Было страшно. Казалось, я разрушила всё.
Часть 6: Холодная война
Прошла неделя. Самая длинная неделя в моей жизни.
Лена не звонила. Я тоже.
Каждый вечер рука тянулась к телефону. «Позвони, извинись, дай денег, только бы услышать голос Павлика». Но я смотрела на сапоги, стоящие в прихожей, и одергивала руку.
Я вынесла мусор со старыми ботинками. Я пошла в парикмахерскую и впервые за пять лет сделала нормальную стрижку и покраску, а не «просто подровняйте кончики». На работе коллеги заметили.
— Галина Петровна, вы влюбились? — подмигнула секретарша. — Глаза блестят.
— Влюбилась, — ответила я. — В себя.
В субботу я пошла в театр с Ларисой. Я надела лучшее платье (ему было лет семь, но оно хорошо сидело), новые сапоги, накрасила губы.
Мы смотрели «Вишневый сад». Когда Раневская плакала о потерянном доме, я думала не о саде, а о своей семье. Разрубить узел больно. Но жить в петле еще больнее.
В антракте Лариса спросила:
— Звонили?
— Нет.
— Держись. Это шантаж. Если уступишь сейчас — проиграешь навсегда.
Вернувшись домой после театра, я увидела свет в своих окнах. У меня были ключи только у Лены.
Сердце забилось. Что случилось? Пожар? Беда?
Я взлетела на третий этаж, забыв про возраст. Открыла дверь.
В прихожей стояли кроссовки Вадима и сапожки Лены. Из кухни пахло... пирогом?
Часть 7: Сломленный лед
Я вошла на кухню, не разуваясь.
Лена стояла у плиты. Вадим сидел за столом и чинил мою розетку, которая болталась уже полгода. Пашка рисовал фломастерами.
— Ба! — внук кинулся ко мне. — Посмотри, я нарисовал тебя! В короне!
Я обняла его, вдыхая родной запах детского шампуня.
Подняла глаза на дочь. Лена выглядела уставшей, без косметики, но какой-то притихшей.
— Привет, мам, — буркнула она, не глядя мне в глаза. — Мы тут... заехали. Я ключ нашла свой. Пирог вот испекли. С капустой. Твой любимый.
Я молчала. Я ждала подвоха. Ждала фразы: «Мы испекли пирог, дай денег».
— Здравствуйте, Галина Петровна, — Вадим встал, вытирая руки о тряпку. — Розетку вот починил. И кран у вас в ванной тек, я прокладку поменял.
Я села на стул. Ноги в новых сапогах гудели, но это была приятная усталость.
— Спасибо, Вадик.
Повисла пауза. Тягучая, но уже не злая.
— Мам, — Лена села напротив, нервно теребя край скатерти. — Ты извини, что я тогда накричала. Нервы.
— Я понимаю, — кивнула я.
— Вадик работу нашел, — вдруг сказала она. — Не в сервисе, попроще. На складе пока. Но там платят стабильно. И я график взяла поплотнее.
Она подняла на меня глаза. В них впервые за много лет я увидела не требование, а уважение. И немного страха. Страха потерять меня — не как кошелек, а как мать.
— Красивые сапоги, — тихо сказала Лена, глядя на мои ноги. — Тебе очень идут. Правда. Ты у нас... красивая.
У меня защипало в глазах. Я не стала говорить про деньги. Не стала предлагать помощь. Я просто сказала:
— Спасибо, доча. Наливай чай. Я как раз из театра, есть хочу — жуть.
Часть 8 (Финал): Свет в конце
Прошло три месяца.
Жизнь не стала сказкой. У Лены и Вадима всё еще бывают трудности, кредиты никуда не делись. Но они перестали требовать. Они начали спрашивать: «Мам, ты как? Тебе помочь?».
Я больше не отдаю всю зарплату. Я откладываю на поездку в Питер — хочу показать Пашке разводные мосты летом.
Вчера Лена позвонила:
— Мам, посидишь с Пашкой в субботу?
— Не могу, родная, — ответила я легко. — Иду на йогу. А потом в парк.
В трубке была секундная заминка. Раньше это вызвало бы обиду.
— А, ну ладно, — сказала дочь. — Тогда мы сами придумаем. Хорошо тебе отдохнуть!
Я положила трубку и улыбнулась.
За окном сыпал снег, укрывая грязный город белым покрывалом. Я надела свои сапоги цвета «жжёный коньяк». На одном уже появилась маленькая царапина, но я её не закрашивала. Это была моя медаль за отвагу.
Цена шага оказалась высокой — мне пришлось пройти через боль, страх одиночества и чувство вины. Но оно того стоило. Я вернула себе не просто право на красивые вещи. Я вернула себе себя. И, как ни странно, вернула себе детей. Настоящих, взрослых детей, а не вечных потребителей.
Я вышла на улицу. Снег скрипел под уверенным каблуком. Жизнь только начиналась.