Сумки оттягивали руки так, что казалось, плечи вот-вот выскочат из суставов. Тоня остановилась на площадке между вторым и третьим этажами, чтобы перевести дух. Лифт в их девятиэтажке снова встал — старая советская кабина, видимо, решила объявить забастовку. Тоня горько усмехнулась. Ей бы тоже не помешала забастовка. Или хотя бы выходной, в который не нужно бежать на рынок, потом к плите, потом за гладильную доску.
В пакете звякнула банка с горошком. Сегодня был особый день — пятница. Вечером придет Олег, и не один, а со своей мамой, Ларисой Сергеевной. Свекровь любила наносить визиты по пятницам, чтобы, как она выражалась, «проконтролировать атмосферу в семейном гнезде». Тоня называла это «инспекцией», но вслух помалкивала. Худой мир был лучше доброй ссоры, особенно когда живешь в ипотечной квартире, где платишь ты, но муж считает себя главой семьи.
Дверь открыл Олег. Он был в домашних трениках с вытянутыми коленками.
— О, Тонька, ты чего так долго? — он даже не потянулся к пакетам, отступив в коридор. — Мама уже звонила, они скоро будут. Ты успеешь отбивные сделать? Она говорила, что хочет чего-то легкого.
Тоня молча поставила пакеты на пол. Пальцы горели огнем.
— Привет, дорогой. А сам ты мясо отбить не мог? Я же просила: достань филе из морозилки.
— Ну я забыл, — Олег беззаботно махнул рукой, направляясь обратно в комнату, откуда доносились звуки футбола. — У меня голова работой забита. Отчетный период.
Тоня вздохнула. Отчетный период у Олега длился вечно, хотя работал он обычным менеджером и рвением не отличался. Тоня же, будучи ведущим бухгалтером, про свои «периоды» дома молчала. Берегла мужское эго. Тащила на себе ипотеку, быт и тайком откладывала «на черный день».
На кухне было душно. Тоня распахнула форточку, впустив морозный ноябрьский воздух. На улице было сухо и ветрено — погода, которая не прощает слабости. Она быстро, с привычной сноровкой, начала резать куриное филе — единственное, что успеет прожариться за полчаса.
Лариса Сергеевна появилась ровно в семь. Свекровь была женщиной видной — статная, с монументальной укладкой. На плечах у неё лежала потертая лисья горжетка, которую она носила с гордостью королевы в изгнании.
— Антонина, здравствуй, — она прошла к зеркалу, не разуваясь. — У вас в подъезде опять сквозняк. Какой ужас. Я же говорила Олегу: надо было брать квартиру в кирпичном доме у парка.
— Там квартиры стоили на три миллиона дороже, Лариса Сергеевна. Мы бы не потянули.
— Ну, если не уметь крутиться, то, конечно, — парировала свекровь, наконец снимая пальто. Олег тут же подскочил, принял одежду.
— Мамуль, проходи. Чай будешь?
— Чай потом. Сначала дело, — загадочно произнесла Лариса Сергеевна.
Ужин проходил в напряжении. Свекровь ковыряла вилкой мясо, рассказывая о подругах. Тоня ела молча, мечтая о тишине.
— Кстати, о зиме, — вдруг громко сказала Лариса Сергеевна. — Я сегодня заходила в «Снежную Королеву». Там скидки, сынок. Грандиозные. Я примерила одну... Норка, цвет «графит». Длинная. Я в ней — как боярыня.
— Представляю, мам, — улыбнулся Олег.
— Идет — не то слово. Но стоит она прилично. С учетом скидки — двести пятьдесят тысяч.
Тоня поперхнулась водой.
— Сколько?
— Двести пятьдесят, — повторила свекровь с нажимом. — Для здоровья матери это копейки. Моя старая шуба продувается насквозь. Если я слягу с пневмонией, кто за мной ухаживать будет? Ты?
— У нас нет таких денег, — твердо сказала Тоня. — Мы только закрыли кредит за ремонт. И следующий взнос по ипотеке через неделю.
— Ну... Тонь, — начал Олег неуверенно. — Может, посмотрим варианты? Кредит, рассрочка? Маме холодно.
— Олег, ты слышишь себя? Четверть миллиона! Это пять твоих зарплат! — голос Тони зазвенел. — Я в сапогах третий сезон хожу, молчу! А тут — шуба? Почему не пуховик? Сейчас делают отличные пуховики, теплые, легкие.
— Пуховик... — процедила свекровь. — Ты предлагаешь мне, заслуженному учителю, ходить в пуховике, как торговке? Я должна держать марку.
— Статус — это когда у тебя есть деньги на счете, а не шкура зверя в кредит, — отрезала Тоня.
— Как ты смеешь так разговаривать с матерью! — воскликнул Олег. — Она нас вырастила! А тебе жалко?
— Мне не жалко, Олег. У меня просто нет.
— Есть, — вдруг тихо сказала Лариса Сергеевна.
Тоня замерла.
— О чем вы?
— Я видела уведомление на твоем телефоне, — спокойно произнесла свекровь, отпивая компот. — Пока ты руки мыла, он на тумбочке лежал. Пришла эсэмэска из банка. Премия. Триста тысяч рублей.
Тоня почувствовала, как внутри всё обрывается. Она действительно получила годовую премию за сложный объект и планировала пустить её на досрочное погашение ипотеки. Телефон лежал экраном вверх. Какая глупость.
— Ты получила триста тысяч и молчала? — Олег посмотрел на жену со смесью обиды и жадности. — Тонь, это правда? Ты крысишь деньги от семьи?
— Это моя премия. Я работала без выходных два месяца! Я хотела закрыть часть долга за нашу квартиру!
— Квартира никуда не денется, — вмешалась Лариса Сергеевна. — А акция заканчивается в понедельник. Антонина, будь человеком.
Олег обнял мать за плечи:
— Всё решим, мам. Тонь, посмотри, до чего мать довела! Завтра едем в магазин. Деньги у тебя есть. Я так решил.
Тоня смотрела на них. На мужа, готового пустить по ветру её труд ради маминой прихоти. На торжествующую свекровь. И вдруг картинка сложилась. Она для них — просто ресурс. Батарейка. Кошелек на ножках.
— Ты серьёзно решил, что я буду работать на шубы твоей маме? — Тоня выпрямилась. Усталость исчезла, уступив место ледяной ясности. — Мы никуда не едем. И денег вы не увидите.
— Это почему ещё? — Лариса Сергеевна хищно подалась вперед.
— Потому что это мои деньги. И я найду им лучшее применение. Например, куплю себе нормальную одежду. Или поеду в отпуск. О да. Без вас.
— Какой отпуск? Ты жена! Ты обязана... — взвился Олег.
— Что я обязана? Обслуживать вас? Я больше не хочу быть обязанной. Я устала от твоей мамы, от твоих претензий и от этой жизни, где мне даже спасибо не скажут.
— Гнать её надо! — всплеснула руками свекровь. — Сынок, она тебя ни в грош не ставит!
— Гнать? — Тоня усмехнулась. — Лариса Сергеевна, вы забыли, на ком висит ипотека? Договор на мне. Плачу я.
— Половина квартиры моя! Мы в браке! — взвизгнул Олег.
— Половина долгов тоже твоя, милый. Хочешь делить квартиру? Давай. Только учти: банк потребует погасить остаток немедленно. У тебя есть три миллиона? Нет? Тогда помолчи.
Тоня вышла в коридор, открыла шкаф. Достала чемодан.
— Ты куда собралась? — Олег выбежал за ней, растерянный. Сценарий пошел не по плану.
— Я? Никуда. Я здесь живу. А вот вы, гости дорогие, засиделись.
Она повернулась к ним, держа в руках стопку его одежды.
— Олег, собирай вещи. И маму свою забирай. Поезжайте к ней. Там места много, «сталинка». Шубу обсудите.
— Ты меня выгоняешь? Из моего дома?
— Из нашего дома, который я содержу. Мне нужно подумать, нужен ли мне муж, который готов снять с меня последнюю рубашку ради маминых понтов.
— Пошли, сынок! — Лариса Сергеевна уже стояла в дверях в пальто, поняв, что битва проиграна. — Не унижайся перед этой... торгашкой! Мы еще посмотрим, как она без мужика запоет! Загнётся через неделю! Лампочку вкрутить не сможет!
— Ты пожалеешь, Тоня, — бросил Олег, хватая куртку. — Такое скотство из-за тряпки...
— Вот именно, Олег. Из-за тряпки.
Дверь захлопнулась. Тоня прислонилась затылком к прохладному металлу двери и закрыла глаза. Ей должно было быть страшно. Но вместо страха она чувствовала, как расправляются легкие.
Она пошла на кухню. Сгребла всю еду — и его любимые салаты, и остывшее мясо — прямиком в мусорное ведро. Потом сварила себе крепкий кофе, который берегла для гостей.
Взяла телефон. Триста тысяч горели на экране зелеными цифрами.
— Шуба... — прошептала она и улыбнулась.
В эту ночь она спала крепко, раскинувшись на кровати по диагонали.
Следующие две недели прошли в хлопотах развода. Юрист на работе подсказал: поскольку первоначальный взнос был внесен с продажи бабушкиной квартиры Тони (и документы сохранились), а Олег официально получал минимум, его шансы «откусить» половину были призрачными. Тоня предложила ему небольшую отступную сумму за отказ от претензий, и он, напуганный перспективой платить банку долги, согласился. Свобода стоила этих денег.
Однажды вечером Тоня увидела у подъезда знакомую фигуру. Лариса Сергеевна стояла на ветру, уже без гордой осанки, в старом пальто.
— Тоня, постой. Олег пьет, — выпалила она. — С работы его уволили. Верни его. Он пропадет.
— Мне жаль, — вежливо ответила Тоня. — Но это больше не моя проблема.
— Как ты можешь? Он же любит тебя! Ну, перегнули мы палку с шубой. Черт попутал.
— А я? Я не пропадала рядом с ним? — Тоня посмотрела ей прямо в глаза.
— Ты сильная, ты вытянешь. А ему поддержка нужна.
— Вот и поддерживайте. Вы же его мать. Вы его таким воспитали — уверенным, что ему все должны. Наслаждайтесь результатом.
Она обошла свекровь и вошла в подъезд.
Дома Тоня включила свет. В прихожей стояли коробки — новый робот-пылесос и кофемашина, о которой она мечтала три года. А на вешалке висел пакет с новым пуховиком — дорогим, ярким, технологичным.
Она подошла к окну. Внизу фигурка Ларисы Сергеевны все еще топталась на холоде. Тоня решительно задернула шторы.
На кухне засвистел чайник. Жизнь продолжалась. И впервые за много лет эта жизнь принадлежала только ей. Тоня открыла блокнот и написала: «План на Новый год. Пункт первый: быть счастливой. Пункт второй: никаких шуб».
Она рассмеялась. Легко и звонко. Самое страшное — жить чужую жизнь — осталось позади.