Алешка проснулся от негромкого шёпота матери. Прасковья стояла перед иконой, освещённой тусклым светом лампады. Её губы беззвучно шевелились, а руки были сложены в молитвенном жесте.
В доме царила особая, тревожная тишина. Даже мыши, обычно шуршащие за печкой, притихли. Мальчик осторожно поднялся с постели и подошёл к матери.
— Маменька, что случилось? — шёпотом спросил он.
Прасковья обернулась, и Алешка увидел в её глазах невыплаканные слёзы.
— Спи, сынок, — тихо ответила она. — Просто материнское сердце не на месте.
Но Алешка знал — что-то не так. С тех пор как забрали отца, мать стала другой: более замкнутой, тревожной. Николая, старшего брата, она тайком от всех прятала в погребе. Боялась немцев — слишком уж возмужал парень, не по возрасту серьёзный стал.
В их часть села немцы заходили редко. Обосновались возле вокзала. По улице то и дело проезжал патруль, устраивал обыски. Жизнь превратилась в постоянное ожидание беды.
Недавно забрали корову — последнюю кормилицу. Прасковья до сих пор не могла смириться с этой потерей. Без коровы семья обречена на голод.
Мать продолжала молиться, и её голос становился всё увереннее:
— Господи, спаси и сохрани. Защити мужа моего, защити страну нашу…
Алешка вернулся в постель, но сон не шёл. Он думал об отце, о брате, о том, как тяжело приходится матери. В окно виднелось зимнее небо, усыпанное звёздами. Где-то там, за горизонтом, шла война, и она касалась каждой семьи, каждого дома.
Прасковья закончила молитву, перекрестилась и тихо подошла к кровати сына.
— Спи, Алёшенька, — прошептала она, укрывая его потеплее. — Утро вечера мудренее.
Но утро не принесло облегчения. Напротив, оно принесло новые тревоги и заботы.
Семь дней немцы хозяйничали в селе. Алёшка каждый день наблюдал за ними из-за угла дома, прячась за старыми вёдрами в сарае или за поленницей. Он старался запомнить всё: как ходят, что говорят, какие у них привычки.
Больше всего его поразила их форма — чёрная, блестящая, с непонятными значками и нашивками. У каждого на поясе висел пистолет, а на плече — автомат. Алёшка видел, как они ходили по двое, всегда настороже, словно ожидая нападения.
Особенно запомнился ему один немец — высокий, с рыжими усами. Он часто останавливался возле колодца и долго смотрел на местных жителей. Алёшка заметил, что этот солдат иногда жалел местных — не кричал, не толкал людей, как делали другие.
Мальчика удивляло, как немцы всё измеряли, отмечали что-то в своих блокнотах. Они часто собирались возле вокзала, о чём-то совещались, показывая на карту. Алёшка понял, что они готовятся к чему-то важному.
По вечерам село погружалось в особую атмосферу. Пока местные жители прятались по домам, немцы собирались у костра возле вокзала. Они распевали свои песни, громко смеялись, словно находились не на оккупированной земле, а где-то в родном краю.
Алёшка часто наблюдал за ними из укрытия. Он не мог понять этого странного поведения. Как можно веселиться, когда вокруг столько горя и страданий? Когда у людей отнимают последнее, когда дети голодают, а матери плачут по ночам?
Каждый вечер мальчик замечал, как немцы, сытые и довольные, делятся едой из общих котелков, рассказывают друг другу истории, смеются над какими-то шутками. А рядом — разорённые дома, голодные семьи, страх и безысходность.
Когда немцы наконец ушли, Алёшка долго не мог забыть их лица. Каждое утро он просыпался с мыслью о том, что эти люди больше не придут, не будут ходить по их улицам, не будут забирать последнее.
Но память сохранила всё: их походку, их голоса, их смех. Он помнил холодные взгляды, резкие приказы, грубые жесты. Это были не просто солдаты — это были захватчики, пришедшие разрушить их жизнь, отнять у людей всё, что было дорого.
Николай стоял перед матерью, не решаясь начать разговор. Прасковья хлопотала у печи, словно ничего не замечая. Но он знал — она всё чувствует. Её руки, перебирающие картошку, дрожали, а спина, обычно прямая и крепкая, словно согнулась под тяжестью предчувствия.
В доме было тихо, только тикали старые часы да потрескивали дрова в печи. Николай собрался с духом:
— Маменька… — наконец выдавил он.
Прасковья обернулась, и её глаза сразу наполнились тревогой.
— Что, сынок?
— Мне восемнадцать исполнилось, — тихо сказал Николай. — Пора идти.
Мать побледнела, но молчала, словно надеясь, что это просто дурной сон.
— Куда идти? — прошептала она наконец.
— На фронт, маменька. Как отец. Как все.
Прасковья медленно опустилась на лавку. Её руки задрожали, но она быстро взяла себя в руки.
— Не пущу, — тихо сказала она. — Не дам.
— Нельзя, маменька. Должен.
В избу вбежали Алешка. Он чувствовал напряжение в воздухе, но не понимали его причины.
Весь вечер Прасковья собирала сыну вещи. Молча, не проронив ни слова. Только слёзы капали на подшитые им носки.
Утром вся улица провожала Николая. Мать не плакала — берегла силы. Только руки её были холодны как лёд.
— Сынок, — шептала она, крестя его, — береги себя. Вернись живым.
— Вернусь, маменька. Обещаю.
Алешка стоял в стороне, не смея подойти. Его глаза были полны слёз, но он держался — старший брат не должен видеть его слабость.
На крыльце Прасковья протянула сыну вещмешок.
— Тут всё, что смогла собрать. Пиши.
Николай обнял мать. Крепко, как никогда раньше.
— Буду писать, маменька. Обещаю.
Он повернулся и пошёл. Каждый его шаг давался с трудом. У ворот оглянулся. Мать всё так же стояла на крыльце, прижимая руку к сердцу.
— Прощайте! — крикнул он.
— Возвращайся! — донёсся до него голос матери.
Мать долго смотрела вслед уходящему сыну. Смотрела, как уходит её надежда, её опора. Смотрела и молилась, чтобы он вернулся.
Дни тянулись медленно, словно застыв в ожидании весточки от отца и от Николая. Прасковья старалась не показывать тревоги, но её глаза выдавали беспокойство. Письма от отца не приходили, и все молчали об этом, словно боясь произнести вслух страшную правду.
И вот однажды утром деревня проснулась от непривычного шума. Люди бежали по улицам, кричали, плакали и смеялись одновременно.
— Победа! Победа! — донёсся до дома крик.
Прасковья выбежала на улицу, не веря своим ушам. Алешка, забыв обо всём, бросился к матери.
— Правда, маменька? Правда победа? — спрашивал он, обнимая её.
В деревне устроили праздник. Люди обнимались, целовали друг друга, делились последними припасами. Казалось, что вся боль и горечь последних лет растворились в этом радостном дне.
Прасковья не могла сдержать слёз. Она молилась за мужа, за всех, кто не вернулся домой. Но в её сердце теплилась надежда — может быть, теперь он вернётся?
Спустя месяц в деревню вернулся Николай. Алешка первым увидел его — в военной форме, с медалями на груди. Мальчик замер, не веря своим глазам.
Николай шёл по улице, и люди выходили встречать его. На его груди блестели медали «За отвагу», «За боевые заслуги».
— Брат! — закричал Алешка, бросаясь ему навстречу.
Николай подхватил брата на руки, прижал к себе.
— Живой! Вернулся! — рыдала Прасковья, обнимая сына.
Вечером вся семья собралась за столом. Алешка засыпал брата вопросами:
— А правда, что ты в бою был?
— Правда, — отвечал Николай. — Но главное — мы победили.
Мальчик внимательно рассматривал медали, трогал их руками.
На следующий день Алешка надел фуражку, которую подарил Николай, и важно покатил на старом велосипеде по деревне. Все улыбались, глядя на него, а он чувствовал себя настоящим героем.
Дни превращались в месяцы, а месяцы — в годы. Победа пришла, но для Прасковьи она была неполной. Отец так и не вернулся. Ни писем, ни весточки, ни похоронки — ничего.
Алешка часто видел, как мать подолгу стоит у окна, всматриваясь в даль. Её глаза всё так же хранили надежду, хотя разум уже понимал горькую правду.
— Может, жив ещё, — шептала она, крестясь перед иконой. — Может, память потерял, или в плену…
Николай, вернувшийся с войны, старался поддерживать мать. Он видел, как она худеет с каждым днём, как гаснет огонёк в её глазах.
— Мама, надо жить дальше, — говорил он, обнимая её. — Мы живы, мы вместе.
Но Прасковья не могла забыть. Не могла принять то, что муж, её Иван, возможно, уже никогда не переступит порог родного дома.
В деревне постепенно налаживалась мирная жизнь. Люди возвращались к своим хозяйствам, восстанавливали дома, растили детей. Только в доме Прасковьи всё оставалось по-прежнему: кровать отца заправлена, его одежда хранится в сундуке, а на столе всегда стоит лишний прибор.
Жизнь продолжала идти вперёд. Война осталась позади, но память о ней навсегда осталась в сердцах людей. А в доме Прасковьи снова звучал смех — смех, который так долго был заглушён тревогой и болью.
Алешка помнил рассказы отца, которые слышал в детстве, помнил его улыбку, его руки. И хотя он не помнил отца взрослым — только тем молодым парнем с фотографии, — образ этот жил в его сердце.
Прасковья до конца своих дней хранила верность мужу. Она так и не узнала, что случилось с ним — пропал без вести. Но для неё он остался живым, просто где-то далеко, в той войне, которая навсегда разделила их жизни.
А пока Алешка мчался на велосипеде по просёлочной дороге, ветер развевал его волосы, а верный пёс Шурка бежал следом, высунув язык от радости. Его хвост весело вилял из стороны в сторону, словно отмечая каждый шаг своего хозяина.
В этом месте дорога делала поворот, и именно здесь их пути с Зинкой впервые пересеклись — они жили в разных концах села и никогда не встречались.
«Вот незадача, — подумал Алешка, заметив впереди фигуру. — Только бы не пришлось тормозить».
Зинка шла по тропинке, ведущей к роднику за околицей. На плече у неё висела старая сумка, из которой выглядывали какие-то свёртки.
— Эй, поосторожнее! — воскликнула Зинка, когда велосипед едва не задел её колесо.
«Фу, какая противная девчонка, — пронеслось в голове у Алешки. — Всем недовольна».
— Извини, не заметил, — буркнул он, спрыгивая с велосипеда. Шурка тут же начал обнюхивать незнакомку, но та отмахнулась от собаки.
— Твой пёс пугает всех! — возмутилась она.
«Да что она понимает в собаках?» — раздражённо подумал Алешка.
— Он просто играет, — защищал своего друга Алешка. — А ты всё время ноешь!
— Ною? — Зинка рассерженно поправила лямку сумки. — Да ты сам выпендриваешься со своим велосипедом! Думаешь, самый сильный?
«Ещё чего! Будто она может судить, кто тут сильный», — мысленно усмехнулся Алешка.
Алешка почувствовал, как внутри закипает злость. Он так гордился своим велосипедом и Шуркой, а тут какая-то незнакомая девчонка смеет их критиковать!
— А ты вечно всем недовольна! — огрызнулся он. — И вообще, это мой пёс, и он имеет право бегать где хочет!
Шурка, почувствовав напряжение, начал рычать. Зинка отступила на шаг.
— Вот видишь! — воскликнула она. — Твоя собака кусачая!
«Сама она кусачая», — подумал Алешка, но вслух сказал:
— Она просто защищает меня! — Алешка вскочил на велосипед. — Подумаешь, важная птица!
Не сказав больше ни слова, он рванул прочь, оставив Зинку стоять одну у поворота. Шурка, немного помедлив, побежал за хозяином, бросив на Зинку последний взгляд.
«И чего я так разозлился? — подумал Алешка, удаляясь. — Просто какая-то девчонка…»
Ветер развевал пыль вслед за уезжающим велосипедом, а Зинка, стиснув зубы от обиды, пошла своей дорогой, чувствуя, как внутри неё закипает горечь от этой нелепой ссоры. Она даже не знала, что этот случайный конфликт запомнится им обоим надолго…
Большое спасибо, что дочитали эту непростую главу до конца!
Ваше внимание — лучшая награда для автора.
Буду очень рада видеть вас среди подписчиков моего канала. Здесь вы найдёте ещё много историй о мужестве, любви и надежде, о том, как люди преодолевали трудности и сохраняли человечность в самых тяжёлых обстоятельствах.
До новых встреч!
С теплом и уважением,
ваш Автор!