Зинка подскочила на кровати, едва услышав голос сестры.
— Зинка, Зинка! — трясла её за плечо Валя. — Дашка говорит, что СС до Якимовки дошли. Вставай скорее, пойдём глянем!
Зинка сонно протёрла глаза.
— Какой ещё СС? — пробормотала она, но Валя уже тянула её за руку.
Из соседней комнаты вышла старшая сестра Даша, в накинутом на плечи платке.
— Да что ж вы не спите-то? — проворчала она. — Рано ещё.
— Дашка, ну расскажи! — не унималась Валя. — Что там в Якимовке? Говорят, они такие страшные!
Даша вздохнула и присела на лавку.
— Слыхали мы от бабенки одной, что из города приезжала. Говорит, что СС — это такие, в чёрной форме, с черепами на фуражках. Строгие больно.
— А правда, что они людей пугают? — спросила Зинка, натягивая сапоги.
— Да кто ж их знает, — пожала плечами Даша. — Может, и пугают. Только нам-то что? Наше дело — в стороне держаться.
— А может, они и не такие уж страшные? — не унималась Валя. — Может, просто выдумали всё про них?
— Ты, Валька, не болтай лишнего, — строго сказала Даша. — Мало ли что. Пойдём, только глянем издалека, и сразу домой.
Зинка уже успела натянуть платок на голову.
— А вдруг они на лошадях? — мечтательно протянула она. — Я бы хотела на военных лошадях посмотреть.
— Типун тебе на язык, — перекрестилась Даша. — Какие ещё лошади? Сейчас не до того. Пошли скорее, пока совсем не рассвело.
Сёстры вышли на улицу. Холодный осенний воздух обдал их лица. Деревня ещё спала, только собаки изредка перелаивались в дворах.
— Тихо как, — прошептала Валя. — Будто и нет никакой войны.
— Это пока, — буркнула Даша. — Война она, как туча грозовая — подкрадётся незаметно.
Сёстры молча пошли в сторону Якимовки, каждая погруженная в свои мысли. Шли по подмерзшей траве, стараясь держаться ближе к кустарникам. Мишка, как привязанный, увязался за ними, не переставая задавать вопросы:
— А правда, Валь, что у них пятачки на носу, как у поросят?
Валя усмехнулась:
— Кто тебе такую глупость сказал?
— А Петька из соседнего дома рассказывал, — не унимался Мишка. — Говорит, они ещё огнём дышать умеют!
Зинка шла, опустив голову. Сердце колотилось часто-часто. С одной стороны, ей было страшно до дрожи в коленках. А с другой — любопытство разгоралось всё сильнее. Как же так — война пришла, а она даже не видела этих самых СС!
— Тише ты, балаболка, — шикнула Даша на брата. — Не выдумывай ерунды. Люди просто слухи разносят, а ты и рад.
— А вдруг они нас заметят? — шёпотом спросила Зинка, прижимаясь к старшей сестре.
— Не заметят, — уверенно ответила Даша. — Мы будем держаться в стороне. Только глянем одним глазком и сразу назад.
Мишка, не унимаясь, продолжал:
— А ещё говорят, они ночью по деревням ходят и детей похищают!
— Вот привязался со своими страшилками, — не выдержала Валя. — Лучше бы помолчал.
Зинка чувствовала, как внутри борются два чувства: страх и желание увидеть всё своими глазами. Она не хотела показаться трусихой перед сёстрами, особенно перед Валей, которая всегда была смелее её.
— Может, вернёмся? — робко предложила она, когда до Якимовки оставалось совсем немного.
— Нет уж, — твёрдо сказала Даша. — Раз пришли — надо посмотреть. Только осторожно.
Они нашли удобное место за старым сараем, откуда хорошо просматривалась окраина Якимовки. Мишка притих, даже его страшилки куда-то подевались. Все трое замерли, вглядываясь в даль.
Зинка чувствовала, как дрожат руки. Но отступить теперь было нельзя — сёстры не поймут, а Мишка ещё и перед всей улицей растреплет. Она сжала кулаки и заставила себя смотреть вперёд, туда, где, по слухам, находились те самые СС.
— Смотрите! — вдруг прошептала Валя, толкнув Зинку в бок. — Вон там, за тем домом…
Зинка напряглась, пытаясь разглядеть что-то в утреннем тумане. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Страх и любопытство сплелись в тугой узел, и она не знала, какое чувство победит.
Но отступать было поздно. Все трое, преодолевая страх, готовились увидеть то, о чём шепталась вся деревня.
Холм, возвышающийся над Якимовкой, порос редким кустарником и пожухлой травой. Дети осторожно ползли наверх, стараясь не шуметь. Каждый шорох листьев заставлял их замирать и оглядываться.
Сверху открылась панорама деревни. Зинка затаила дыхание. По главной улице туда-сюда сновали люди в чёрной форме. Их было много — гораздо больше, чем она себе представляла.
— Смотрите, мотоциклы! — прошептал Мишка, тыча пальцем вниз.
Действительно, у колодца стояли несколько чёрных мотоциклов с высокими рулём и странными боковыми колясками. Их блестящие бока поблескивали в лучах утреннего солнца.
ССовцы ходили парами, о чём-то переговариваясь между собой. Некоторые сидели на крыльцах домов, другие проверяли документы у местных жителей. Их чёрная форма казалась зловещей на фоне светлых деревенских изб.
— А они не такие уж страшные, — тихо сказала Валя, но тут же осеклась, заметив, как один из солдат резко обернулся на какой-то звук.
Зинка чувствовала, как внутри всё сжимается от страха. Она вцепилась в траву, боясь пошевелиться. Но в то же время её разбирало любопытство — хотелось разглядеть их получше.
Даша, приложив ладонь козырьком ко лбу, внимательно наблюдала за происходящим внизу.
— Смотрите, как они держатся, — прошептала она. — Словно хозяева.
В этот момент несколько ССовцев выехали на мотоциклах из деревни. Их громкие двигатели разорвали утреннюю тишину. Дети вжались в землю, боясь быть замеченными.
— Вот это мощь! — восхищённо прошептал Мишка. — Как они только управляются с такими зверюгами?
Зинка не отвечала. Она не могла оторвать глаз от того, что происходило внизу. Страх боролся в ней с жадным интересом. Никогда прежде она не видела ничего подобного.
Валя, заметив состояние сестры, легонько толкнула её в бок:
— Пойдём отсюда, пока целы.
Но Зинка не могла двинуться с места. Она словно приросла к земле, наблюдая за чужаками, которые захватили их деревню.
Только когда солнце поднялось выше, сёстры и Мишка наконец решились спуститься с холма. Каждый из них уносил с собой свои впечатления: кто-то — страх, кто-то — восхищение.
До дома шли молча, каждый погруженный в свои мысли. Зинка то и дело оглядывалась через плечо, словно ожидая новой беды. Валя крепче сжимала руку сестры, а Даша, как старшая, старалась идти уверенно, хотя сердце сжималось от тревоги.
Когда до родного дома оставалось всего несколько шагов, когда уже виднелось знакомое крыльцо, когда казалось, что самое страшное позади… Внезапный грохот разорвал тишину, словно кто-то ударил исполинской кувалдой по небесам. Земля содрогнулась под ногами, воздух наполнился пронзительным воем, и время будто остановилось в этот страшный миг.
Зинка почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она споткнулась, запутавшись в длинной юбке, и упала. Время будто замедлилось. Осколки свистели в воздухе, где-то рядом с жутким воем пролетали бомбы.
В панике схватив первую попавшуюся вещь — старую лопату — она спряталась под неё, словно под щит. «Лопата защитит», — билась в голове безумная мысль. Девочка сжалась в комочек, закрыв голову руками.
Даша, уже почти добежавшая до дома, резко обернулась на крик. Увидев сестру, прижавшуюся к земле с лопатой, она в ужасе застыла. Не раздумывая ни секунды, старшая сестра бросилась назад.
— Зинка! Вставай! Быстрее! — кричала она, хватая сестру за руку.
С трудом оторвав от земли оцепеневшую от страха Зинку, Даша отбросила бесполезную лопату. Вместе они побежали к дому, где находился спасительный погреб.
Внизу, в тёмном погребе, уже собрались все домочадцы. Мама сидела в углу, прижимая к себе младших детей. Её глаза были полны тревоги и слёз, но она старалась держаться, чтобы не напугать малышей.
Даша, опустившись рядом с матерью, крепко обняла сестёр. Её взгляд был твёрдым и решительным — взгляд человека, взявшего на себя ответственность за младших.
Валя, обычно бойкая и смелая, сейчас дрожала всем телом. Её глаза были широко раскрыты от ужаса, а губы беззвучно шептали молитвы.
Зинка, всё ещё находясь в шоковом состоянии, никак не могла унять дрожь. Она то и дело оглядывалась на вход в погреб, словно ожидая, что смерть придёт за ними даже сюда.
Витька, почти взрослый парень, нервно ходил по погребу. Его глаза горели решимостью.
— Надо на фронт, — твердил он. — Не могу тут сидеть, пока они бомбят нашу землю.
Мама только крепче прижимала его к себе, понимая, что скоро потеряет ещё одного сына. В её глазах читалась безмолвная мольба: «Останься с нами хоть немного».
Бомбёжка продолжалась. Земля содрогалась от взрывов, стены погреба дрожали, но семья сидела молча, прижавшись друг к другу. Каждый думал о своём, но всех объединял один страх — страх за жизнь и будущее.
Ночь накрыла деревню тяжёлым одеялом страха. Никто не спал. Женщины сидели у окон, прижавшись к ставням, прислушиваясь к каждому шороху. Дети затаились в углах, вцепившись в материнские юбки. Даже собаки притихли, словно чувствуя надвигающуюся беду.
Утром деревня проснулась от гула моторов. Немцы входили в посёлок колоннами, занимая дома. Их форма форма казалась особенно зловещей на фоне легшего снега. Жители замерли в страхе, ожидая самого худшего.
Посёлок наполнился чужими голосами, лязгом металла и запахом бензина. Немцы расклеивали приказы на стенах, но никто не мог их прочесть — язык был чужим и непонятным.
Около школы началось какое-то движение. Там собирались немецкие солдаты, выстраиваясь в ровные ряды. Несколько старших офицеров с бумагами в руках отдавали приказы. В воздухе витало напряжение.
В их дом ворвался грохот мотоцикла. Двое военных с автоматами наперевес вбежали внутрь, что-то крича на своём языке. Семья замерла, прижавшись друг к другу. Никто не понимал ни слова, но интонации говорили сами за себя — это был приказ.
Зинка почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она вцепилась в руку Вали, которая стояла рядом. Даша, несмотря на страх, старалась сохранять спокойствие, прикрывая собой младших.
Мама прижала к себе малышей, шепча молитвы. Её глаза были полны слёз, но она старалась не показывать страха детям.
Витька, стиснув зубы, наблюдал за происходящим. В его глазах читалась решимость и ненависть. Он понимал — это только начало.
Немцы, не получив ответа, начали жестами показывать, что хотят. Даша, как старшая, попыталась что-то объяснить, но её не слушали. В конце концов, поняв, что от них хотят, семья медленно кивнула.
По жестам немцев постепенно стало понятно их требование — освободить дальнюю комнату. Даша, самая смелая из сестёр, старалась уловить смысл их слов, помогая матери отвечать на вопросы.
Высокий немец, с аккуратно подстриженными усами, что-то настойчиво спрашивал, указывая на детей. Когда мать, собравшись с духом, ответила, что в доме девять детей, немец недоверчиво покачал головой.
— Девять? — переспросил он, глядя на Дашу.
Та, не раздумывая, выставила перед собой пальцы обеих рук, показывая количество братьев и сестёр. Немец удивлённо присвистнул, переглянулся со своим напарником.
— Майн готт, — пробормотал он, качая головой.
После короткого разговора немцы покинули дом, но вскоре вернулись. В руках у них были какие-то бумаги, а за ними в комнату внесли странную ношу — швейную машинку и несколько свёртков с тканью.
— Швайн, машина, — пояснил один из них, указывая на агрегат.
Семья переглянулась в недоумении. Зачем им швейная машинка? Что это значит?
Следующие десять дней немцы пытались обустроиться в посёлке. Но их присутствие было каким-то суетливым, нервным. Они постоянно куда-то уезжали, возвращались, перебрасывались короткими фразами на своём языке.
В их комнате, той самой, которую пришлось освободить, постоянно горел свет. Немецкие солдаты что-то шили, переговариваясь и смеясь. Иногда оттуда доносился запах еды — они готовили себе отдельно, не общаясь с хозяевами дома.
Даша замечала, как их новый постоялец иногда поглядывает в их сторону, словно изучая быт большой русской семьи. Но никаких враждебных действий они не предпринимали.
Десять дней пролетели как один миг. Немцы так и не успели толком освоиться — началось освобождение поселка. Они быстро собрали свои вещи, погрузились на мотоциклы и уехали, оставив после себя лишь запах бензина и недоумение в сердцах жителей.
Швейная машинка так и осталась в освобождённой комнате — странный подарок, значение которого семья поняла гораздо позже.
Отступала немецкая рота к Подхожему, а оттуда — к Веневу. Забрели они в наши края, а края у нас – леса, да болота. Стали местных искать, дорогу спрашивать. Наткнулись на Ивана Петровича.
Жил обычный крестьянин Иван Петрович Иванов в деревне Лишняги. Человек как человек — не богатырь, не герой, просто мужик, который землю пахал да семью кормил. И не думал он, что судьба уготовит ему такой путь.
— Веди, — приказали немцы, наставив автоматы. — Покажешь дорогу — останешься жив.
А что делать старику? Не послушаешь — пристрелят сразу. А послушаешь… Может, и правда дорогу покажет? Только не ту, которую они ждут.
— Покажу, — сказал он тихо. — Только я тут все тропки знаю, не заблудимся.
И повёл. Не спеша, словно раздумывая, куда повернуть. А сам вёл их всё дальше и дальше, туда, где овраг непроходимый, где ни одна колонна не пролезет.
Немцы сначала шли спокойно, а потом забеспокоились. Слишком уж глухие места. Но поздно было — угодили они в ловушку, которую сам же старик и подстроил.
— Вот она, дорога! — усмехнулся Иван Петрович, глядя на растерянную колонну. — Теперь не пройдёте!
Гитлеровцы поняли всё. Поняли, что их провели. И в тот же миг грянули выстрелы. Падал Иван Петрович, зная, что сделал всё правильно.
Прошли годы. В мае 1965 года наградили его посмертно орденом Отечественной войны II степени. Не за славу — за подвиг простой, за верность земле своей, за смелость необычайную.
А на месте того самого оврага теперь стоит памятник. Простой, как сам Иван Петрович. И каждый, кто проходит мимо, знает — был тут человек, который повторил подвиг Сусанина, только в другое время, в другой войне.
Не все герои в книгах написаны. Не все подвиги в газетах описаны. Но память народная хранит каждую крупицу мужества, каждое проявление истинного патриотизма.
После освобождения жизнь в посёлке потихоньку налаживалась. Началось строительство — решили возвести новый вокзал. Работа предстояла тяжёлая: местность холмистая, а зима выдалась суровая. На стройку пригоняли пленных немцев.
Зинка часто видела их из окна — как они, согнувшись под тяжестью камней, поднимались по склону. В их движениях не было прежней спеси — только усталость и смирение.
Однажды мать, помешивая в чугунке горячую похлёбку из зерна, сказала:
— Зинка, отнеси пленным. Видишь, как они мёрзнут. Не звери же они, люди всё одно.
Зинка замялась:
— Мам, а вдруг они…
— Ничего, — перебила мать. — Не бойся. Они тоже есть хотят.
Девочка налила похлёбку в старый котелок, укутала его в полотенце и вышла на улицу. Мороз щипал щёки, а страх сковывал ноги.
У стройки было многолюдно. Пленные сидели у костра, кутаясь в тонкие шинели. Зинка остановилась в нерешительности, но один из них, заметив её, поднялся и пошёл навстречу.
— Не бойся, — сказал он по-русски, хотя с сильным акцентом. — Спасибо тебе, девочка.
Зинка протянула котелок, чувствуя, как оттаивает сердце. Немцы ели не спеша, благодарили, улыбали́сь. Один даже попытался подарить забавный камешек, но она, смутившись, отказалась.
Вернувшись домой, Зинка рассказала, как всё прошло. Мать слушала, кивая:
— Вот и хорошо. Сердце не камень.
Соседи тоже носили пленным еду. Кто-то делился тёплыми вещами, кто-то — последней краюхой хлеба. Ненависти не было — была человечность, которая выше войны и вражды.
Зинка часто вспоминала эти дни. Как странно устроена жизнь: вчера они были врагами, а сегодня — просто люди, нуждающиеся в помощи. И никто не делил их на своих и чужих, когда речь шла о простом человеческом участии.
Утро встретило посёлок серым, пасмурным небом. Снег, выпавший ночью, припорошил крыши домов, застыл инеем на ветвях деревьев. Зинка проснулась от непривычной тишины — даже петухи сегодня молчали.
Мать возилась у печи, но что-то было не так. Её движения стали резкими, нервными. Внезапно она замерла, прислушиваясь.
— Девочки, — тихо позвала она, — кто-нибудь посмотрите, кто там у ворот.
Зинка накинула платок и вышла на улицу. У калитки стоял почтальон — тот самый, которого в посёлке прозвали «чёрной вестью». В его руках был маленький конверт, запечатанный сургучом.
— Здравствуйте, — хрипло произнёс он. — Тут для вас…
Мать, словно предчувствуя беду, выбежала во двор. Её лицо побледнело, руки задрожали.
— Что там? — прошептала она, не решаясь протянуть руку.
Почтальон молчал, глядя куда-то в сторону. Конверт казался тяжёлым, словно в нём была заключена вся боль мира.
— Беда, — наконец выдавил он. — Похоронка…
Никто не решался взять конверт. Валя спряталась за спину матери, Зинка вжалась в стену дома. Даже обычно решительная Даша замерла, не в силах пошевелиться.
Тогда почтальон, видя их нерешительность, сам распечатал конверт. Несколько секунд он читал содержимое, а потом поднял глаза на мать.
— Примите мои соболезнования, — глухо произнёс он.
В этот момент время будто остановилось. Мать схватилась за сердце, её крик разорвал утреннюю тишину:
— Нет! Только не это! Как же мы без отца…
Конверт выпал из рук почтальона, плавно опустился в снег, словно пытаясь укрыться от этой страшной правды. А в нём было написано то, чего так боятся все жены — их отец, их опора, их защитник, погиб…
Семья застыла в оцепенении. Никто не мог поверить в случившееся. Только снег продолжал тихо падать, укрывая землю белым саваном, словно пытаясь утешить их в этот страшный час
Спасибо, что читаете! Буду признательна за лайк и подписку — это помогает развиваться дальше ✨