Часть 3
Первый, кого он встретил в поселке, был старшина Авдеич. Изумленно, изогнув бровь, он с удивлением спросил: - Степан?? Живой?
- Здорово, Авдеич! Почему это я должен быть мертвым? Как видишь, живой. Покойники сами не ходят!
- Гм, - хмыкнул Авдеич, - как сказать, как сказать. Ну, сказывай, чего ты там видел?
- А что я должен был видеть?
- Ну, не видел, и не видел. И, слава богу. Только вот, сумнительно мне, ты…, гм… настоящий, али нет? – и осторожно пощупал Степана за руку. – И впрямь, живой.
- Ты что, Авдеич, самогону перебрал?
- Цыц, умник! Сам знаешь, не пью я. Не велено мне «лепилой» нашим зелье трескать. Только вот, ты первый, кто мыкается туда-сюда по просеке, и целёхонький. А все ж, скажи, на совсем возвернулся? Страшновато там?
- Да как тебе сказать? Жить можно. Зиму еще перекантуюсь, а по весне на большую землю уйду.
- Ой, ли. Доживи еще до весны. Псих ты, Степан.
- Да, что ты, Авдеич, всё крутишь вокруг да около, выпытываешь? Знаешь чего, скажи!
- А то и выпытываю, - помолчав, тихо сказал Авдеич, - был я там. Один раз был, потом год заикался. По сию пору не пойму, почему живой. И никому ни гу гу. Боюсь, в дурку укатают.
- Теперь понятно. Вот я и хочу узнать и понять, что там творится. Поможешь?
- Свят, свят! – замахал руками Авдеич, - уволь!
- Да не прошу я тебя со мной пойти. Собраться поможешь? И собачонку бы мне хорошую. Авдеич подумал, помолчал: - Ну, коли ты такой герой, или дурак, чего ж не подсобить добровольцу, ползущему на плаху? Не по-христиански это. Подсоблю. И собачонку найдем. На вольере сидит, сактируют его скоро. Уже скошта сняли, второй день не кормят.
- Как вы привыкли здесь «актировать»! Собаку-то, за какие грехи?
- Так не воспитуемый он. И породы неизвестной. Огроменный, лохматый! На шлее его не удержишь! Молча кинется, и вякнуть не поспеешь. Никто с ним на вахту заступать не хочет. Шептались как-то конвойные, будто он зэков с делянки утаскивал в тайгу. Шишком его прозвали. А знаешь, почему? На просеке его щенком подобрали, - почти шепотом, хитро прищурившись, добавил Авдеич, - оттуда он, из тайги. Выходили, выкормили, а он, дикарем так и остался. Чистой воды, леший. Так что Степ, псина тебе под стать. А винтарь –то, ты куда дел?
- Ни к чему там винтарь, Авдеич. Там только кролики бегают, да птички райские порхают.
Авдеич промолчал, сокрушенно покачав головой.
*****
Из глубины вольера на них, исподлобья, внимательно смотрело настоящее чудовище. - Ну, забирай, коли смелый, - подтолкнул Степана к клетке, Авдеич. Степан, мысленно перекрестившись, открыл решетчатую дверь, и осторожно вошел. Пес напрягся, повел носом, встав на лапы, подошел. Обнюхав Степана, Шишок поднялся во весь рост, и положил передние лапы ему на плечи. Собака была исполинской. На голову выше довольно рослого Степана. «Признал своего, - вздохнув, подумал Авдеич, - ох, быть беде».
*****
Ещё затемно, Авдеич проводил Степана до просеки: -Степ, а мож, передумаешь? Оставайся! Чего будить лихо, пока оно тихо? Тревожно на душе чой-то.
- Да брось ты панику разводить! Вторая половина двадцатого века, а ты в байки средневековые веришь! Стыдно, Авдеич! Ерунда там конечно, какая-то есть, но, я выведу все это на чистую воду! Всё должно объясняться научно!
- Да уж, ерунда, куда ерундее. Кабы б не видел собственными глазами… науку эту… - пробурчал Авдеич.
- Кстати, Авдеич, а «шишок» это кто такой?
- Леший это, Степа.
- Мракобес ты, Авдеич, дремучий мракобес.
- Нет, Степа, это ты бес… почти… ну, да ладно, иди уже, коль такой несговорчивый. Ни пуха, ни пера.
- К черту, ответил Степан, и тут же в ушах прозвучало: «Чего надо? Приходи, я жду». А Авдеич, размашисто, трижды перекрестил Степана, и больше ничего не сказав, сгорбившись, ушел, мысленно вычеркнув Степана из жизни навсегда.
*****
Пес уверенно «трусил» впереди, как будто, до каждого камешка, до каждого кустика, знал эти места, постоянно оглядываясь на Степана. Солнце давно закатилось за вековые деревья, и его узенькая полоска едва мерцала над невидимым горизонтом. Тайга погружалась во мрак наступающей ночи. Где-то на топях, и в густых мрачных дебрях раздавались непонятные, протяжные звуки, стоны неясыти, уханье филинов. Неожиданно, жуткий, похожий на корягу, силуэт, вразвалочку пересек просеку, и исчез в зарослях чертополоха. Шишок вздыбил шерсть на загривке, оскалил пасть, и молча, прыгнул. Послышались звуки возни, глухое рычание, а потом раздался дикий собачий визг, и через секунду все смолкло. В переломанном, залитом кровью, чертополохе, лежала собачья голова. Больше там не было ничего. «Это уже слишком. Если это аномалия, то перехлестывает через край», - подумал ошарашенный Степан. А на макушках деревьев, всполохами, отражалось зарево пожара. И он, в отчаянии, закричал: -Господи! Да это же горит заимка!!
Сруб оказался цел, а на месте построек, дымились обгоревшие головешки.
Степан, задумавшись, сидел у маленького окошка, подперев голову руками. В его голове роились противоречивые мысли. С одной стороны он понимал, возвращаться на заимку было заведомым безрассудством, с другой стороны, донимало непреодолимое желание закоренелого материалиста, разобраться в творящейся здесь бесовщине. Ну, не могло этого быть, потому, что не могло быть в принципе! И вдруг увидел, что за окном валит густой снег, которого только что не было и в помине! А все вокруг, устлано глубокими сугробами. Удивляться чему либо, он давно уже перестал, а только безучастно подумал: «Всё. Путь до поселка отрезан до следующей весны. Если она для меня наступит. Выбора больше нет. Мяса тоже нет. Есть сухари. Винтовка есть…впрочем…», - он посмотрел на стену. Винтовка, тоже отсутствовала. Зато, в углу красовалась, почти новая, с кремнёвым замком, стрелецкая пищаль. Рядом лежала искусно сделанная из бычьего рога, пороховница и горка грубо отлитых, шариков-пуль. «Это чье же такое «щедрое» подношение? Во, что можно попасть из такой «артиллерии»? Разве, что в белый свет? Или здесь чем-то отравлен воздух, и всё это мне мерещится? Так нет же! Вот она, осязаемая, тяжелая, самая настоящая, старинная пищаль. Такую один раз в музее видел. Ладно. Думай, не думай, сам себя в ловушку загнал, значит, надо как-то жить». И Степан, удобно устроившись у жарко натопленной печи, под убаюкивающее потрескивание поленьев, принялся в подробностях описывать свои злоключения в школьную тетрадку, стараниями Авдеича, «уведенную» из лагерной канцелярии.
*****
Огромный «сохатый», с треском выломился из чащи, и словно не замечая стоящего в десятке метров, человека, замер, подставив Степану лоснящийся на солнце, бок, покрытый густым мехом. От неожиданности Степан растерялся, и осторожно стянул пищаль с плеча. Оглушительный грохот разорвал таежную тишину, окутав Степана облаком сгоревшего дымного пороха. Круглая, тяжелая пуля пробила лося насквозь, и чуть не выбила плечо. «Вот это «пушка»! – восхитился Степан. –Видимо, с порохом я «переборщил», а ствол не разорвало! Всё это тоже весьма подозрительно. Кто, вдруг, стал проявлять обо мне такую трогательную заботу? Ну, да ладно, продовольственная проблема отчасти решена».
Уважаемые друзья и гости канала!
Благодарю Вас за оценку рассказа и поддержку к канала.