Утро. Хорошо на улице, свежо. Солнце светит, но еще не припекает, птицы трезвонят радостно. Красота! Хоть лето и к концу пошло, а осенью пока и не пахнет. Август только наступил. Любил Степан это время. С детства еще. Только его и ждал круглый год. Все вокруг весну любили, когда природа пробуждается, силу набирает, а ему конец лета подавай. Дед говорил, что самостоятелен Степан не по годам, оттого и привлекает его в природе не дурная, гулящая молодость, а разумная и сильная зрелость.
Решил Степан до деревни съездить. Закупиться всяким в местном магазине, газет на почте получить, да с приятелями лясы поточить, узнать, что в мире происходит. Давно никуда не выбирался, а тут еще и захворали все вместе - после того как кошку из дома выкинул. Правду, видать, старики говорят, мол, кошек обижать нельзя - болеть сильно будешь. Так оно и вышло. Леся отца тогда долго ругала: "Зачем Мявку выгнал? Пусти обратно. Ну и что, что посуду побила? К счастью ведь. Ну и пусть зеркало разбила - не случится никакой беды, суеверия это дремучие. Смотри, как Андрейка без нее плачет, да и вообще, пусто в доме стало!" Про беду, стало быть, суеверия, а про счастье - нет. Вот чудна-то, вся в мать! Анюта тоже только в хорошее верила... Мявка! Что за имя такое? Хотя кошке подходит. А ведь без нее и правда в доме не то стало. Попросилась она тогда домой пару дней, поорала под дверью, и не являлась больше. Как бы не сгинула в лесу. Вернется - обязательно пустить надо.
Задумался Степан и не заметил, как время пролетело. Только до деревни доехал, как из-за сарая выбежал кто-то, и прямо на телегу, чуть под колеса не угодил. Лошадь заржала с перепугу, только что на дыбы не встала. Степан натянул поводья - телегу развернуло в сторону, пыль столбом.
- Куда прешь, чучело, под ноги смотри! - крикнул в сердцах Степан и спрыгнул с телеги. - Эй! Ты живой там?
В пыли зашевелилось, стало подыматься. И впрямь чучело! Одежда пыльная, грязная, кто такой, не разобрать. Чучело встало, промычало что-то, отплевываясь, утерло лицо.
- Демка, ты, что ли? Ты как, парень? Куды ж ты летишь так сломя голову, покалечиться ведь мог! Дай-ка помогу.
Степан взял Демку за плечи, стал осматривать. Парень вдруг резко извернулся, отпрыгнул и был таков.
- Демка! Демьян! Стой! - крикнул Степан вслед. - Вот холера окаянная...
Сплюнул с досады, уселся на телегу, двинул дальше.
***
Кузьмич по традиции перед работой заваривал чай. Повелось так давно, еще от предыдущего почтальона, деда Терентия, а может, и раньше. Терентий давно уже помер, да и Кузьмич разносил письма уже не один десяток лет, но ритуал этот до сих пор выполнялся исправно. Каждый день, из года в год, ровно в восемь утра, как только пришел на работу, первым делом в одну и ту же банку наливалась вода и в нее погружался маленький древний кипятильник. В кружку насыпалась заварка, а когда вода закипала, нужно было немного посмотреть на пузырьки, а потом из банки, завернутой в полотенце, чтобы не обжечься, перелить кипяток в кружку. Все это стояло долгих пять минут, заваривалось и благоухало, а затем в кружку кидался сахар, обязательно кусковой, немного - полкусочка, больше нельзя, после чего чай громко размешивался. Кузьмич всегда проделывал это с наслаждением и трепетом, как учили. Ждал с нетерпением каждого утра, ведь дома чай почему-то не получался таким вкусным. А то что банка и кипятильник до сих пор служили верой и правдой, пережив деда Терентия, Кузьмич считал настоящим чудом и оберегал пуще чужих пенсий.
Чай уже заварился, оставалось только подсластить и помешать, как с улицы знакомым голосом раздалось: "Тпру". Кузьмич заулыбался: удачный сегодня день - и достал еще одну кружку для друга.
***
- Давненько, давненько не заглядывал! Заходи, Степа! - обнялись сердечно. - Случилось чего? Месяц уж как не появлялся.
- А-а! - Степан махнул рукой, - и не спрашивай. Заболели мы, да все разом. Я уж и забыл, когда хворал последний раз, а тут... И хворь какая-то странная. Все дни как в тумане. И чувство такое, вроде как телом своим издалека управляешь и доходит все до него с запозданием. И слабость, немощь в теле, мерзко так, бррр, как вспомню...
- Ох, тудыть! Хорошо, что обошлось! Внучок-то, внучок твой как, Андрейка?
- Нормально все с ним, раньше нас с Лесенькой оклемался. Мы вповалку лежим, а ему хоть бы хны. Орет, хохочет сам с собой! Играться требует. Будто бережет его кто. Крепким парнем будет. Богатырь! - Степан показал кулак. - О какой!
- А я уж сам было к тебе намылился, да дорога неблизкая. На телеге трястись или лесепеде еще полбеды, только мне со своим диабетом далеко не убежишь - есть-то по расписанию надо, сам знаешь. Оно, конечно, верно, можно и с собой снеди набрать, да боюсь окочуриться по дороге, где-нибудь в кустах. Станет плохо - и кирдык...
- Как тогда?
- Ага! Или хуже... И вообще, Степа, бояться я стал.
- Ну-ка, ну-ка, - удивленно поднял брови Степан. - Ты, да бояться? Что это с тобой, Леня?
- Да-да, бояться... - почтальон засмущался, отвернулся. - Постоянно боишься. Тревожность какая-то появилась, беспокоит что-то. И настолько глубоко забралось, что даже в сортире сидя и то думку думаешь. И тоскливо так, страшно, аж взвыть охота и бежать, бежать. Куда угодно, лишь бы подальше.
- Так на горшке-то самое время думать, - рассмеялся Степан. - Где ж еще, ежели не там?
- Все шутковать тебе! Я же на полном серьезе тебе говорю. Сердце открываю! Думаешь, легко мужику в страхе признаться? Стыдоба! - надулся Кузьмич, и тут же наклонился ближе к Степану и продолжил, но уже безумным, заговорщическим шепотом. - Лежишь, Степа, ночью, и помереть страшно. Думается, вот уснешь сейчас, и не проснешься боле. Глаза боишься закрыть, чтоб не заснуть. А еще пошевелиться страшно. И кажется, что по деревне ночью недобрый кто шастает. По окнам глядает, высматривает чего-то...
- А шевелиться-то чего боишься, я не понял? - перебил лесник, но уже тоже шепотом.
- Дык, ежели пошевелишься, заметит он тебя и душу заберет. Вот лежишь так, трусишь, и заснешь, незаметно для себя, а по утру-то проснешься, и полегче чуток - жив вроде, не помер.
Тишина.
- Тьфу на тебя, Ленька! Дурак старый, - вскочил вдруг Степан. - Напугал! Чего ж бояться тут в деревне - люди кругом! Мы вон в лесу глухом живем, и то не страшно. Или ты шутку такую измыслил, друга подурачить?
- Да уж не до шуток мне, Степа! И не только мне, - продолжил почтальон, вяло, устало как-то. - Вся деревня страхом тем заразилась. Как хворью какой. Сейчас, как сумерки наступают, так на улице и не встретить никого. Запираются по домам. Деревня как умирает. Серега Кудря, уж на что мужик без царя в голове, тот вообще, поговаривают, в погреб на ночь уходит. А бывает, задержишься до сумерек на почте и крутишь потом педали так, что сердце заходится - лишь бы до дому быстрее. А ведь зима не за горами. Светает поздно, темнеет рано. Что же, вообще из дома носа не казать? Хотя... Может вымрем раньше... Аккурат к октябрю, а?
- Мда! Наговорил ты, Леня! Вроде и околесицу несешь, а проникновенно. Не знаю, что и думать. А не повредились ли вы умом тут все? Вот, давеча, когда к тебе ехал, наткнулся я на Демку. Выскочил он из-за сараев, прям под телегу, чуть не задавил его. Подхожу, смотрю - цел. Помочь ему хотел, а он, как меня увидел, такого стрекача дал! Даром что пятки не дымились. Чего тут с вами со всеми стряслось? Может, пили чего все вместе, а?
- Да какой пили, Степа! - взорвался почтальон. - Куда мне пить-то с диабетом? Страх, говорю, деревней завладел, а ты - пили! А Демка... Его и раньше в деревне не любили, а теперь так вообще. Да что я тебе рассказываю, сам все знаешь. Нет покоя пацану. Гоняют пуще прежнего, колотят, ежели увидят, душу отводят. Вот он и улепетывает ото всех - боится.
- За что же его-то?
- Да как за что? Мать его, как всегда, во всем виноватят. Ведьма, говорят, помирать собралась, вот и решила нагадить. На память, так сказать.
- Что, и впрямь помирает?
- Да кто ж ее знает? На людях она и вправду давно не появлялась. Может, и померла давно, и с того света бедокурит.
- Тьфу на вас! Так вы что, человек пропал, а вы даже не проведали, может, помощь нужна? Да я бы сам после такого проклял. Совсем как нелюди...
- Нелюди не нелюди, а дураков к ведьме соваться нет. Ты на себя чужую рубаху не примеряй, живешь в лесу...
- Погоди-ка, - перебил Степан. - Что за шум снаружи?
Кузьмич выглянул в окно, отодвинув занавеску.
- Ты смотри, чего творит, стервец.
По улице здоровенный кудрявый мужик волоком тащил за шкирку Демку. Демьян сопротивлялся, брыкался, что-то мычал.
- Ты что же это творишь, Серега! А ну, отпусти парня! - выбежал наружу Степан.
- Еще чего. Ты лучше спроси у него, чего он по дворам шкерится да сквозь забор высматривает, а после молоко скисает и чертовщина всякая ночами бродит. Это все он, выродок чертячий! Говори, что вынюхивал у тетки Матрены? Молчишь? У-у, я тебе! - замахнулся Кудря.
- Не тронь парня, кому говорят! - поймал руку Степан. - Сдурел совсем? Чего он тебе сказать может, немой же он.
- Ты, дядь Степан, не лез бы не в свое дело! - закочевряжился Серега, но Демку отпустил. - Не было тебя тут долго, многого не знаешь.
- Парня, значит, я забираю, а ты, ежели такое учинишь еще, - Степан взял Серегу за грудки, - наполучаешь таких затрещин, что башка месяц гудеть будет, никакого пойла не потребуется. Пойдем, Демьян.
Степан направился к телеге, стал отвязывать кобылу. Тем временем вокруг собралась почти вся деревня: кто из-за забора высунулся, а кто и на улицу вышел - поглазеть или подсобить чем. Любопытно же, что за шум, все какое-то развлечение.
- А может и ты с бабкой Нюрой заодно, а, дядь Степан? Родня все-таки, - крикнул Кудря вслед, громко так, на публику. - Может и ты тоже порчу плетешь, в лесу у себя, а? Живешь там один как сыч, бабы у тебя нет, чем там занимаешься - неведомо. И в деревню вовремя не наведывался, как знал все равно. Да и дочка у тебя вернулась, а на людях не появляется, бабы поговаривают, что ребенка нагуляла не пойми от кого. Да весь род ваш - отродье ведовское, тьфу...
Степан замер у телеги, стиснул кулаки, развернулся и пошел обратно к Кудре, лицо стылое, будто убивать задумал.
- Чего несешь, Ирод? - встрял между ними Кузьмич. - Какая порча, совсем мозги пропил? - принюхался и махнул рукой. - А-а... Что с тебя взять, с утра уже набрался. Шел бы ты... к себе в погреб.
***
Телега дернулась и остановилась у покосившегося глухого забора.
- Кузьмич, хорош дрыхнуть, день на дворе, слазь, приехали!
Кузьмич всхрапнул в последний раз, как лошадь, открыл глаза, осмотрелся.
- Говорю же, сплю плохо. Степа, я, это, к ведьме не пойду, лучше здесь покимарю, посторожу.
- Ну, смотри сам. Демка, идем мать проведаем. Ну что ты такой смурной, аль совсем дела плохи?
Демьян в ответ попытался объяснить что-то жестами, но увидел, что не понимают, и нехотя поплелся отворять. Просунул руку в отверстие в заборе, сдвинул засов с обратной стороны, приоткрыл калитку, осторожно заглянул внутрь и, вздохнув с облегчением, зашел. Степан оглянулся на Кузьмича: тот пожал плечами, покрутил пальцем у виска и, запрыгнув на телегу, закурил.
Во дворе на удивление было ухожено. Грядки ровные, прополоты, кусты острижены, все прибрано - благодать. Но как только Степан ступил на крыльцо, в нос сразу ударил запах лекарств и старости. Внутри дух и вовсе стоял нехороший: дышалось тяжело, откуда-то несло кислятиной и помоями. Степана скривило, глаза прослезились, но стерпел. Окна были плотно занавешены, всюду валялась какая-то рухлядь, битая посуда, кучи грязного тряпья, под ногами что-то хрустело. Он обернулся упрекнуть парня за то, что устроили свинарник, но позади было пусто. Демка в дом заходить не стал. Впереди, впотьмах, заскрипело и ухнуло.
- Дема, сынок, ты?
Степан свернул в комнату на голос, споткнулся, чуть не упал, ударился. Вокруг загрохотало, зазвенело, будто целый сервант с посудой опрокинули.
- Развели гадюшник!
- Кто здесь? Кто это? Чего надо?
- Да я это, баб Нюр, - Степан сдернул занавеси с окон.
На старой кровати, укутавшись кучей тряпок, лежала бабка Нюра. Бабка взвизгнула и натянула на глаза замызганный платок, закрывшись от хлынувшего света.
- Тьфу! Ослепил, окаянный! Кто это - я? - бабулька осторожно приоткрыла один глаз. - А ну, отойди против света, разгляжу хоть тебя. Кто такой? Голос знакомый, а лица не разглядеть. Ну кто ж так делает-то, а? Это ж надо! Света столько сразу, думала, глаза полопаются.
- Ладно, бабуль, не ворчи, я это, Степа.
- Степка! - бабка Нюра аж подпрыгнула на кровати. - Вот уж кого перед смертью увидать-то не чаяла. По что пришел? Брать у меня нечего!
- А мне и не надо ничего от тебя.
- А что тогда?
- Говорят, заболела ты, баб Нюр. Вот и зашел проведать, мало ли, помощь какая нужна.
- Я уж думала, на старости лет удивляться разучилась. Ан нет! Удивил-таки бабку опять. Уж от кого, а от тебя, Степа, помощи никак не ожидала.
- Это еще почему? - оторопел Степан.
- Да с чего помогать-то? Отношения добрыми у нас никогда не были.
- А я, баб Нюр, зла таить не привык. И камней за пазухой не держу - тяжело с ними, а пользы нет.
- Доброй души ты человек, Степа. От помощи не откажусь, хоть и помирать собралась. Демка умаялся со мной весь, за всем не поспевает. У самой сил уже ни на что не хватает. А из деревни токмо со страху кто помогать будет. Да и то, наврядли. Вон и Кузьмич с тобой приехал, а заходить не стал.
- А про Кузьмича откуда прознала? Ты, баб Нюр, и впрямь ведьма что ли?
- А ежели и ведьма? Что, всю охоту помогать отбило?
- Да нет. Я в бабкины сказки не верю.
- Не верю... - насупилась вдруг бабка. - Степа, пообещай только, что Демку не оставишь, присмотришь за ним. А то ведь помру, заклюют его здесь совсем.
- Не переживай, не пропадет твой Демка. Одного не оставлю. Ты отдохни, баб Нюр, а я приберусь здесь пока. А то совсем срам развели. Только Демку кликну.
Бабулька тут же уснула, только голову до подушки донесла, будто обухом по голове схлопотала. И захрапела, да так, что чуть стены не заколыхались.
Кузьмича Степан отправил домой, кликнул Демку и принялись за уборку. Вынесли помои, выгребли мусор, отскоблили грязь, где смогли, вымыли полы, пооткрывали окна, чтобы проветрить. Вони дома поубавилось, стало светло и почти уютно. Демка помогал как мог и постоянно улыбался - радовался чему-то.
Провозились с уборкой весь день. Уже в сумерках Степан заторопился домой. Пока он прибирался у бабки Нюры, все нужное для него прикупил Кузьмич, упаковал, собрал, взгромоздил на телегу и теперь уговаривал остаться.
- Ты бы не ездил никуда, оставайся, места хватит. Смотри, какие тучи, ветер поднялся. Ливень знатный будет, с грозой.
- Да куда же я останусь, там Лесенька одна с Андрейкой. Вдруг что стрясется. Одни, в лесу...
- Да что с ними станется за ночь-то? Авось не маленькая, Леська твоя, сдюжит. Ты вокруг посмотри, еще не ночь, а уже не видно ни зги. Куда ты попрешься? Сейчас ливанет, доехать не успеешь. Встрянешь посреди поля, увязнешь в грязи так, что не вытащишь. Вымокнешь до нитки, воспаление получишь, как Анюта твоя. Мертвый ты точно никому не поможешь. Завтра с утра, затемно поедешь, как утрясется все.
Степан задумался на мгновение, потом махнул рукой, запрыгнул на телегу, дернул поводья. Телега тронулась.
- Вот упрямая твоя башка, - крикнул Кузьмич вослед, вместо прощания.
***
Только Степан подъехал к краю деревни, где с утра чуть не сбил Демку, как с неба потекло. Дождь начался не редкими каплями, а сразу ливнем. Вода встала стеной, будто на небе ведро перевернули. Ехать стало невозможно, пришлось поворачивать. Добрался до Кузьмича кое-как, а у того уже все готово: и баня натоплена, и вещи сухие, и стол почти накрыт. Встретил Степана довольный, улыбается - ждал!
- Ну что, Степа, в баньку?
Парились долго, потом за столом сидели до глубокой ночи. Поговорить нашлось о чем, Степан за разговором как оттаял - давно так задушевно не собирались. Да и Кузьмич был доволен - сиял, шире некуда. И про страхи свои забыл, и про опасения. А дождь все поливал…
- Вот ты мне скажи, Степа! Друзья мы с тобой почти всю жизнь, с детства не разлей вода. Ближе тебя, Степа, у меня теперь и нет никого, ты для меня - братка родной. Все вместе прошли, и в огне, и где только не были. Даже горе у нас одинаковое.
- Лень, не начинай, не надо.
- Нет, ты дослушай! Вдовцы мы с тобой. Оба! У тебя еще дочка есть, а у меня детей как-то не получилось. - Кузьмич утер слезу. - Ну я не о том. Вот какая оказия вышла: горе одинаковое, а как по-разному получилось. Я от одиночества к людям подался, а ты наоборот - в себе закрылся, ушел ото всех. Приедешь, парой слов перекинемся, чаю хлебнем и до свидания. Вот почему? Двоим-то с бедой завсегда легче справиться, а мы порознь. Давай, Степа, как раньше вместе держаться, не дури, не будь бирюком.
- Да знаю я, Кузьмич, знаю. Только как Анюты не стало, не могу позволить себе веселья. Я зарок дал - только для Лесеньки жить и скорбеть до конца дней. А теперь вот внучок появился, и радость такая внутри, что не удержать ее. Не справляюсь я с зароком, Лёнь! Для дочки с Андрейкой все сделаю, а скорбеть не могу больше, сил нет, жить хочу. Вот и грызет меня совесть, душу тянет.
- Тьфу! Дурак ты, Степа! Кругом умный, а тут дурак. Сам себе клеть отстроил и себя туда посадил. Ну вот кому нужно, чтоб ты скорбный везде ходил, как бабка-плакальщица? Олесе? А может внуку твому такой дед понравится? Или Анюта тебе рыдать завещала? Все мы тебе добра желаем и счастливым видеть хотим, а Анюта вперед всех. Так что расслабься, живи и память ее не позорь!
Замолчали. Степан думал, взвешивал, Кузьмич не мешал. Тихо стало, дождь перестал, только маятник у часов постукивал да болтался, туда-сюда, туда-сюда. Но вдруг и он умолк. Застыл, где неположено, прямо на полпути - ни вверх, ни вниз. Тишина оглушила и стала звенеть.
- Началось, - осторожно выдохнул Кузьмич.
"И вправду, поменялось что-то..." - подумал Степан, и тут же комок в горле встрял, оттого, что в спину кто-то посмотрел и по стеклу с улицы заскреб, вроде как в окно заглядывал. Степан поднялся, подошел к окну, посмотрел - ничего. Но ведь есть же там кто-то, нутром почуял! Вышел на крыльцо, прислушался - за углом теперь шебуршит вроде. Странно! Нашарил в темноте оглоблю, схватил покрепче, примерил как бить, шагнул дальше. Тут из-за угла как выскочит непонятно кто, маленький, неказистый. То ли обезьянка, то ли гномик, в темноте не разглядеть. Сбил Степана с ног и удирать дальше. Бежит вприпрыжку, скачет через заборы и гогочет, весело ему. Степан припустил было за ним, да понял, что не угнаться. Вернулся в дом, а Кузьмич все так и сидит, будто к стулу прилип, только бороденка от страха подергивается.
- И чего вы тут боялись? - Степан сел напротив. - Только страху зря нагнали.
- Т-ты его в-видел? - промямлил Кузьмич.
- Ага! Видал. Такое увидишь и впрямь помереть можно... Со смеху!
Кузьмич вытаращил глазищи на Степана и только рот молча открывал, не зная что ответить.
- Да, Леня! Я уж стал опять думать, что подшутил ты все-таки, но по глазам вижу - нет! Чего же вы все тут так жидко испугались? Видел я страх ваш. Можно сказать, в глаза ему посмотрел. Только страх этот нестрашный вовсе!
- И к-какой он?
- Маленький, сморщенный, на обезьянку похож.
Кузьмич вдруг подорвался, как ошпаренный.
- Ты думаешь, я обезьянки испугался бы? Я, как ты, в глаза этой твари не смотрел, и морда к морде с ней не сталкивался. Про то, какова она вблизи, сморщенная ли, потешная, я не скажу, но знаю точно, что добра от нее ждать не стоит. И вот еще что! Сидел я как-то в сортире по ночи, и слышал, как она по огородам шастала. Тяжело так ступала, громко, и дышала, как паровоз. По утру аж забор поваленный нашли. Я тогда в туалет, Степа, очень быстро сходил, а трусом, сам знаешь, никогда не был. А Серега Кудря рассказывал, что шел ночью поддатый - тогда еще все только начиналось - и видит: стоит оно впереди, всю дорогу перекрывши! Здоровое, полтора Сереги ростом. Серегу-то узыркало и как заревет - у Кудри весь хмель за раз улетучился, ну он и дал деру.
- Это после того он в погребе зарываться стал?
- Ну да...
- Кудре-то по пьяни всякое привидеться могло. Сам видел, чего он тут днем устроил. А тебе, Леня, верю. Знаю - зря болтать не будешь. А ты ж все-таки подумай, у страха-то глаза велики, вдруг с испугу чего почудилось?
- Степа! - Кузьмич саданул кулаком по столу, желваки заходили.
- Спокойно, верю! Но странно как-то, я же знаю, что сам видел. Надо покумекать еще. Ладно, ливень-то вроде умолк, да и небо уже посветлело, пора мне. Спасибо, Кузьмич, за стол, за гостеприимство. Хорошо посидели, да и душу ты мне подлечил. Обязательно на днях загляну. А может и раньше, надо что-то с бабкой Нюрой делать, пристроить как-то, уход обеспечить, не чужая все-таки, теткой Анюте моей приходится.
***
Смеркалось. Как только свет ушел, грязь на окраине болота пошевелилась, вспучилась, открыла сначала один глаз, затем другой. Зенки проморгались, попривыкли, пошарили вокруг, вращаясь, и закрылись снова. Изнутри вдруг чихнуло, прокашлялось, поперхнувшись глиной, заворочалось, стало подыматься.
- Выспалась, тварь болотная? - спросила бродившая неподалеку Мокша - видать, ждала. - Опять пузыри из глины всю ночь пускать будешь или зверей стращать примешься?
- Никуда не пойду, пузыри пускать буду, - зло ответил Пафнутий, почесываясь.
- Что, Путята по шее все же надавал? Давно пора! Нечего безобразничать! Тебе веселье, а лесу спать надо. Проситься пойдешь?
- Нет, да и все одно не пустят - хватит с меня. Пойду новый дом искать. Или вон, в Черный лес подамся!
- Это еще зачем?
- Бесов тешить! Вопли по ночам оттуда такие, думается, весело там.
- Не шути так. Лес наступает и наступает. Путята вон весь извелся. Каждое утро лес обходит, говорит, скверна дальше подбирается, почти до болота дошла, да и шепот ночами стал громче.
- Значит и ходить не надо, Скверна сама придет. - Пафнутий наконец-то утер лицо от грязи.
- Помойся лучше, сквернослов! Воняет так, что был бы жив - давно бы мухи засидели.
- Ты же знаешь, домовой без дома вшиветь начинает. Мойся, не мойся - не поможет.
- Тогда хоть грязь стряхни да просись иди. Степан уехал, а Леся впустит. Тебе не все ли равно, кто в дом позовет...
- Что же ты сразу не сказала? - оживился Домовой. - Теперь заживем! Главное домой попасть, а там приберусь, уюту создам - хозяин простит!
- О! Уже простит? Давеча только ворчал, что ты им жизнь спас, а они тебя из дому, а теперь на прощение надеешься?
- Хозяин всегда прав, что бы ни учинил, потому мы к ним приставлены, а не они к нам. Им, живым, виднее, а у нас другая забота.
Без дома Пафнутий совсем одичал: опаршивел, запсел, нахватал репьев да колтунов в бороду, стал смердеть и сквернословить. Первые дни он изводил себя, тосковал, орал и плакал под дверью в виде кошки - просил, чтобы пустили, но, получив пинка от Степана, в конец разобиделся и ушел к болоту. Там домовой, как и леший, стал слышать ночами шепот Черного леса. Что он нашептал Пафнутию - неизвестно, но домовой стал вдруг озлобившимся, желал на голову Степана всякие напасти и страшно на него ругался. Добрым словом вспоминал только Андрейку, за которого беспокоился и переживал. Мокша присматривала пока за домом и пыталась домового успокоить да облагоразумить, но тот все больше уходил в себя, а под конец и вовсе обезумел. Днем он зарывался в глину у болота, чтобы не вонять, и собирался помирать второй раз, а ночами носился по лесу как угорелый. Шумел, грохотал, трещал ветками, прыгал по деревьям, жутко орал, баламутя весь лес, и очень при этом веселился. Путяте это быстро надоело: мало того, что Черный лес под боком, так тут еще и местное чудило на всех страху нагоняет. Леший отловил Пафнутия среди ночи и высек ветками на виду у всего леса, а под конец еще и по шее двинул хорошенько. В общем, жилось в изгнании Пафнутию несладко.
Разволновался домовой перед возвращением, растрогался. Стал в порядок себя приводить, прихорашиваться. Одежу вытряхнул, лапти от грязи обстучал, пытался волосы с бородой расчесать, да чуть пальцы в колтунах не оставил - так себя запустил. Мокша посмеивалась над ним, хихикала да поторапливала. Девкой красной дразнила и еще чем-то обидным, но Пафнутий не сдавался и внимания на кикимору не обращал. Провозился аж до самого утра - и то, Мокша его чуть не в пинки к дому погнала. Если Степан вернулся, может и не пустить обратно, хоть и времени прошло изрядно. Терпеть полоумного домового у себя под боком на болоте кикимора больше не хотела.
***
Олеся всю ночь просидела у окна, волновалась, места не находила - то на крыльцо выйдет, то к воротам. Встанет, прислушается: не едет ли кто? Отец отправился в деревню накануне, затемно, и вот уже сутки минули, а его все нет. Наверное, что-то случилось. Может, телега сломалась, колесо отвалилось, может, с кобылой что, а может... О плохом думать не хотелось, но было боязно. А еще тяжелее оттого, что пребываешь в неведении и сделать ничего не можешь. Вдруг помощь нужна, а тут сидишь, как на привязи - и с ребенком не пойдешь, и одного не оставишь, и позвать некого. Все-таки представилось самое плохое. От безысходности Леся разрыдалась, как маленькая, взахлеб. С детства не плакала, только в крайнем случае, да еще когда папку после разлуки увидела, а тут на тебе - сами текут, не остановишь. Вышла в сени, чтобы Андрейку не пугать, уткнулась в Степанову телогрейку и ревет.
Тут в дверь поскреб кто-то. И еще раз, и еще... Олеся прислушалась: что за поскрёбыш наведался? Подошла уж было к двери, но утихло вроде, открывать не стала. Вдруг снаружи замяукало. Жалобно так, протяжно.
- Мявка! - обрадовалась Леся. - Вернулась! Заходи быстрей!
Отворила дверь настежь, да так широко, будто Мявка не кошкой, а коровой целой была - та бы точно поместилась. Мявка вбежала, хвост трубой, распушённый. Ходит, об ноги трется, головой бодается, помуркивает, рассказывает что-то, жалуется.
- Где же тебя носило, гулёна, мы думали, сгинула в лесу! - гладила ее Олеся, приговаривая, за ухом теребила, пузо почесывала. - Пойдем, покормлю тебя!
Провозилась с Мявкой и не заметила, как слезы высохли и тревога ушла, будто и не бывало. Кошка тем временем обежала все углы, обнюхала, пошурудила что-то лапой, подбежала к люльке, прыгнула на стул и заглянула к Андрейке, встав на задние лапы, прищурила глаза и замурчала.
На улице зашумело. Леся выглянула в окно - папка приехал! Побежала встречать и столкнулась с ним прямо на пороге, обнялись крепко.
- Посмотри, кто вернулся! Только ты не гони её больше, не надо. Пусть живет, уютнее с нею, да и Андрейку видишь как любит.
Степан подошел к кошке, протянул руку. Мявка обернулась, скомкалась немного, оробев, уши прижала, но ткнулась в руку холодным носом.
- Пусть живет, куда от нее деваться. - Степан сгреб кошку-домового на руки, погладил. - Ты её покормила хоть?
За окном всхлипнуло.
- Смотри, вот паразит, за мной пришел! - Степан посмотрел в окно.
- Кто? - удивилась Олеся.
- Да вот, дождик! Видать, будет почище, чем в деревне. Вон какой ветер поднялся, аж веткой в окно стучит!
Домовой, перестав тарахтеть, глянул в окно через плечо Степана. Там стояла прослезившаяся Мокша, а рядом Путята, хитро прищурившись, грозил Пафнутию пальцем. Домовой, подмигнув в ответ, прижался к Степану и задремал.
***
Страх ушел и не возвращался. Кузьмич уж и на почте просидел до темна, испытывая себя, и до дома по темноте пошел палисадниками да закоулками - ну не страшно и все тут. Вместо страха только веселость и уверенность, да еще на подвиги потянуло. Все-таки полезно иногда с друзьями о наболевшем поговорить, как камень с души своротило. А то и правда, если уж Степан ничего не испугался, так и он хуже что ли?
- Вот вам! - крикнул почтальон кому-то в темноту и показал кукиш. - Кузьмич вас больше не боится! - и прислушался, на всякий случай, не ответит ли кто?
В ответ взвыло, да так, что непонятно откуда. Вой был повсюду, громкий, тоскливый и жуткий. Кузьмич застыл, спина взмокла, поджилки затряслись, а в животе завязалось узлом. Стало вдруг страшно как раньше и до дома еще далеко. Что делать? Бежать? Догонит ведь, тварь этакая. Кузьмич заозирался в ужасе, поискал в надежде что-нибудь спасительное, да куда там! Кроме него, дурака старого, никто и носа на улицу не кажет, все дома сидят, трясутся. Кузьмич упал на колени и приготовился умирать, а вокруг все выло и выло без остановки, приближаясь.
***
В деревне были только к полудню. Степан притормозил у сараев, осмотрелся, вдруг опять выскочит кто, и покатил дальше. Хотели приехать раньше, да прособирались долго. Леся еды бабке наготовила столько, что полдеревни накормить можно и еще останется; всю ночь не спала. Добрались до почты - на двери замок. И вообще, на улице тихо как-то и нет никого, только сейчас заметил. Хоть шаром покати. Странно… Обычно куры кудахчут, свиньи повизгивают, а тут как в гробу - ни звука, ни шороха, даже лая собачьего нет. Степан потоптался немного у почты, почесал в затылке и вернулся в телегу. Сделали крюк через дом Кузьмича - пусто. Даже в дверь постучали и позвали негромко - никого, только стыло как-то, будто обезлюдело тут давно, аж пробрало до дрожи.
- Непонятно что-то… - Махнул Степан рукой. - Ладно, давай к бабке Нюре, потом разберемся.
Только тронулись, как занавеска в окне у Кузьмича отодвинулась и на место вернулась, вроде подсмотрел кто. Степан собрался было поглядеть, да дернул поводья и двинули дальше - показалось поди.
***
Бабка Нюра была плоха. Лежала на кровати, тяжело дышала и прерывисто всхлипывала. Вокруг суетился заплаканный Демка. Подносил то одно, то другое, то подушку поправит, то одеяло. Вид у Демки был почему-то затравленный и ходил он вокруг матери странно, не поворачиваясь спиной и не спуская с нее глаз, оттого часто спотыкался, гремел, ронял и опрокидывал. Бабка бранила его сквозь стоны, но ласково, незлобиво - от этого, видать, было легче. Вдруг на кровати затихло. Демьян втянул голову в плечи и крадучись подошел к матери. Нагнулся, прислушался: дышит, нет?
- Степана зови! - прохрипела бабка несвоим голосом, глухим, как из бочки, и немного писклявым, будто изнутри кто говорил. Демка чуть не отпрыгнул от неожиданности, но мать схватила его за шею, зыркнула с ненавистью и с силой притянула к себе. - Ну! Что встал? За Степаном дуй! Помирает она, не видишь что ли? Не могу я больше в ней жизнь удерживать.
Демка замычал, забарахтался, но вырвался, хоть и с трудом. Отполз в угол, нащупал какую-то палку и выставил её перед собой, защищаясь.
- Что, мамку лупцевать будешь? - рассмеялся голос. - Ну бей-бей, только меня всё одно не достать. А хошь, добей её, почто зря страдает, а я в тебя переметнусь, нам с тобой ой как потешно будет!
Демка помотал головой и заплакал.
- Хотя… Тщедушный ты малость и ума ни на грош. Вона как сопли-то распустил. Никогда тебя не любил. Скучно с тобой, лучше Степана дождусь. О, вот и он, слышь? Лёгок на помине.
- С улицы и вправду зашумело, заскрипело и вскоре затопало по крыльцу.
- Демка! Ты чего это на полу делаешь? - спросил Степан. - А плачешь чего, померла что ли?
Тут в комнату вошла Леся с Андрейкой на руках. Демьян засмущался, вскочил, стал глаза вытирать и отряхиваться. Степан тем временем склонился над бабкой - дыхание у той было частым и прерывистым, как в горячке.
- Видать, опоздали мы. Застали на последнем издыхании. Идите сюда, проводим человека. Не одна в последние минуты будет. Баб Нюр, ни о чём не тревожься - Демку мы не оставим, за домом присмотрим.
Встали у кровати, помолчали. Вдруг бабка открыла глаза - а зрачков нет, только бельма пустые, схватила за руки Степана и Олесю, изогнулась дугой, выдохнула что-то с силой, обмякла и больше не дышала. Демка зарыдал.
Пришлось задержаться в деревне на пару дней, чтобы проводить старуху как подобает. Степан еще несколько раз наведался к Кузьмичу, но того и след простыл. И вообще, за это время в деревне не встретили ни одной живой души, от этого было жутко и не по себе, особенно ночью. Степан с Демкой сами и гроб сколотили, и могилу подготовили на кладбище, а Олеся омыла бабкино тело и одела в чистое. После приготовлений гроб с покойницей оставили на столе, чтобы на третий день похоронить. Демьян оставаться в доме на ночь забоялся и лег спать в сарае на старой раскладушке, а Степан со своими остановился в его комнате. После сумерек в доме и вправду становилось неуютно, спалось плохо, постоянно чудились шорохи и стоны, а половицы скрипели, будто по дому кто-то бродил.
В день похорон солнце палило нещадно уже с утра. Было душно, жарко, воздух был неподвижным, как кисель, все вокруг будто бы умерло или застыло на месте. Демка со Степаном умаялись, пока несли гроб до телеги. Каждое движение давалось с трудом, несколько раз отдыхали, взмокли хуже некуда, а ведь гроб еще нести по кладбищу, там аккуратно опустить в могилу, да закопать. "Эх, стар я уже для такого! - подумал Степан. - Вон как сердце-то заходится, того гляди выпрыгнет. Надо думать! Обычно вчетвером покойника несут, а тут вдвоем. Да и старуха тяжела, будто уже тут к земле тянет. Ты потерпи, баб Нюр. Только до кладбища донесем, похороним чин по чину, а там, глядишь, и я тебе компанию составлю. По жаре такой и помереть не мудрено, закопают меня с тобой в одной яме. Уф! Как же тебя теперь на телегу-то взгромоздить?" С горем пополам подняли на телегу, несколько раз чуть не уронили, но наконец-то двинули на кладбище. На улице по-прежнему ни души, Лесю аж передёрнуло от безлюдья: "Как сквозь землю провалились! Как такое может быть, чтобы вся деревня разом сгинула? И что делать? Ни милиции, ни связи. До города ехать? А толку? Всё равно не поверят, да и не поедет никто в эту глушь. Кроме почты и продуктов раз в неделю сюда никто носа не сует. Ни милиция, ни скорая. Хотя один раз скорая приезжала, к мамке, и то потому что фельдшером папкин друг тогда был. Ну вот, привезут продукты или почту, увидят и сообщат куда надо. Папке-то как тяжело, взмок весь, отдышаться не может. А Демке каково, мать хоронить. Нам хоть выговориться можно, когда на душе плохо, глядишь и полегчает, а ему, с его немотой, каково сейчас? Даже думать страшно". Демка тем временем устроился на краю телеги с равнодушным лицом, вперился в одну точку и не двигался до самого кладбища. Что у парня на душе, Степан так и не понял, хоть и пытался, поглядывая на него всю дорогу: "Жалко сироту. К себе заберем, там к делу пристрою, по хозяйству поработает, глядишь, и повеселеет. А тут, права была бабка Нюра, заклюют, а то и забьют по пьяни. Куда Кузьмич потерялся? Ладно, об этом потом, до кладбища бы добраться, да старуху схоронить".
До кладбища добрались быстро. Благо что располагалось оно недалеко от деревни, километрах в двух в противоположную от леса сторону. Кладбище было старым, неухоженным, поросло кое-где корявыми узловатыми деревцами. Тут и там на глаза попадались покосившиеся кресты, щербатые надгробия да поваленные ограды. Хоронили тут испокон веков и по сей день, кладбище разрослось, новые могилы уже занимали часть дальнего поля, которое давно никто не пахал и не засеивал.
***
***
Телега, подпрыгивая на кочках и торчащих из земли корнях, с трудом пробиралась по заросшей колее. Лошадь постоянно спотыкалась и недовольно фыркала, неспешно перебирая копытами. Степан её не торопил, не хватало еще кобыле здесь ноги переломать. Наконец остановились возле свежевырытой могилы. Степан с Демкой попрыгали с телеги, принялись снимать гроб. Работа пошла споро и легче, чем у бабкиного дома, будто что-то отпустило. Все делали молча, не проронили ни слова. Подтащили гроб к могиле, провели вожжи под ним, чтобы на них гроб вниз опустить, остановились попрощаться.
- Ну, бывай, баб Нюр, - сказал Степан, переминаясь с ноги на ногу. Видно было, что слова даются ему с трудом. - Покойся с миром, с Демкой все нормально будет. Слышь, Демк, не оставим мы тебя. Подсобим всегда советом, делом, теплом человеческим. Я это специально перед мамкой твоей говорю - не вру, значит, не кривлю душой. Приму тебя как сына, а Леся сестренкой будет. Ну, вот так, значит… Говорить я не мастак, пусть земля тебе будет пухом.
После слов Степан подошел к гробу, чмокнул покойницу в лоб, отошел в сторону. То же повторила Леся. Демьян осмелился подойти не сразу. Долго стоял, вперившись в землю, теребил пуговицу на рубахе, губы его тряслись. Леся подошла к нему, обняла за плечи, мягко подтолкнула вперед. Демка собрался с духом, сделал безразличное лицо, хотя видно было, что вот-вот разрыдается, подошел, обнял мать. Простоял он так долго, Степан с Лесей его не торопили, отошли в сторонку, ожидая. Наконец Демьян поднялся. Накрыли гроб крышкой, стали приколачивать. Руки у Демки тряслись, вместо гвоздя саданул себе по руке, после чего Степан его потеснил и сделал все сам. Не удержал Демка и гроб, когда опускали. Вожжа сорвалась с руки. Гроб полетел вниз, ударился о землю, хрястнуло, крышка отвалилась. Степан аж подпрыгнул, а Леся взвизгнула от неожиданности. От встряски у покойницы рот перекосило, а глаза открылись и смотрели прямо на Демку. Тот как стоял, так и сел на землю и, тихо подвывая, стал отползать назад, пока не ткнулся спиной в чье-то надгробие.
- Что-то из рук все валится у меня, - сказал Степан и спрыгнул вниз, кое-как поправил гроб, приколотил крышку. О том, что увидел у бабки слезы в глазах, он никому так и не сказал, хотя самого затрясло от жути. Кинули по горсти земли вниз и стали закапывать. На обратном пути Демку все-таки прорвало. Сначала просто заплакал, а затем завыл в голос. Степан с Лесей его не трогали, ехали молча, на душе было муторно.
***
Волокита был тих и уже который день никак себя не проявлял. Поначалу нужно привыкнуть к новому месту, осмотреться, а потом и показаться можно во всей красе. Осторожность Волоките никогда не мешала, хоть и был он нраву взрывного, нетерпеливого. Вот давеча, захотелось ему в первую ночь на новом месте побалагурить да почудить, но сдержался. И правильно сделал - много интересного для себя почерпнул, пока лежал да из глубины подслушивал. Слушал, слушал, на ус мотал и намотал вот что. Понял Волокита, что ему тут не развернуться и лучше бы не приходить сюда вовсе. Но раз уж здесь - что поделать, назад пути нет. Помехой Волокита считал тутошнего домового. Вообще домовые страха в нем не вызывали, разных спроваживали, но этот, как его, Пафнутий, был не как все. Все домовые - а сталкивался с ними Волокита не раз - были ленивые, зажравшиеся. Особливо те, у кого хозяева были покладистые. Тем домовым только и оставалось что за печкой сидеть да хозяев через сны науськивать, что делать да как, чтобы ему, домовому, ещё удобней было. За эту лень Волокита домовых ненавидел и побыстрее старался от них избавляться. Пафнутий же в нем вызывал несколько иные чувства. Был он прыток, деятелен, а хозяев оберегал и старался труд их домашний наоборот, облегчить. За это Волокита его даже зауважал. За это, и ещё за то, что Демьян Пафнутию тоже по духу не пришёлся и терпел тот его только из-за хозяев. Хороший домовой, но избавиться от него все равно придётся. Домовой - это еще полбеды, а вот друзья его могут все попортить. Как Пафнутию удалось поладить с кикиморой и лешим, для Волокиты была загадка. Загадка не загадка, а с ними тоже нужно что-то делать, раз уж под руку попались. С этими думками Волокита и уснул, свернувшись калачом на душе у нового хозяина, порешив себя не выказывать, пока не сообразит, как их всех одолеть.
***
Идет Степан по полю, а вокруг рожь высокая, по грудь и куда ни глянь, всюду она золотая. А небо голубое-голубое, яркое-яркое, глубокое, будто вода, и хочется в него окунуться, нырнуть, достать до самого дна. Ярко светит солнце, отражаясь во ржи, отчего кажется, что плывешь по золоту. И вот плывет так Степан, гладит колосья руками, счастливый, хохочет от радости. Никогда так не смеялся, никогда не было так легко, будто умер и в Ирий попал. Вдруг видит, в далеке стоит кто-то и рукой машет, а кто - не разглядеть, но до боли знакомый, родной, и зовёт этот кто-то, поторапливает. Степан ускорил шаг, заспешил, аж сердце зашлось, а на душе волнение, как на свидание собрался. Всматривается он в даль до рези в глазах, узнать пытается, и вдруг осенило его, как обухом по голове! Анюта ждёт его, живая! И вот она все ближе, ближе, можно уже и лицо разглядеть. Подбегает Степан, хватает жену, обнимает, кружит вокруг себя, а из глаз слезы сами собой брызжут, как луком натер, но то от счастья, от радости. Вдруг улыбка у Анюты спадает, лицо подергивает сумеркой и видит Степан сквозь неё темноту и очертания комнаты, будто спит он дома на кровати, а вместо лица жены дыра в иное. На мгновение лицо возвращается назад, но уже не её, а чужое, гневное и говорит Степану скрипучим голосом: "Ах ты выродок чертячий..."
***
Спать Волокита любил. Хорошие сны смотреть приятно, да и ждать становится не так тягостно, и в момент нужный ты всегда отдохнувший и полон сил. Если бы не сон, Волокита давно бы сгинул из-за своей неуемности, благо теперь никто спать не мешал, не то что в деревне. Но и тут поспать не дали... Только захрапел в новом теле, как вокруг загромыхало что-то, опрокинулось. Волокита подпрыгнул, задышал часто-часто, а внутри все бурлит, все клокочет: кто разбудил, кто посмел? Ага, Демка посреди ночи до ветру ходил, да в потьмах ведро перевернул! Тут-то терпение у Волокиты иссякло, тут-то злоба и попросилась наружу. "Ах ты выродок чертячий!" - сказал он голосом Степана, вскочил и пошёл вразнос...
Хоть и поддавался Волокита часто внезапной злобе, но так же быстро отходил и возвращал сметливость ума. Понял он, что совершил глупость, проявил себя раньше времени, но было поздно, теперь нужно исправлять. Завертелся, закружился Волокита в бешеном танце. То мраку нагонит, то Неразбериху призовёт, пелены в глаза наплетет, прыгает из хозяина в хозяина, по потолку перебегает, мечется. Все, лишь бы его не заметили, не поняли, что он есть. Не время ещё, не время! Вот и Пафнутий ввязался - получай оплеуху, домовой. Степана об стену, Лесю через стол, пинка кикиморе, пинка Демьяну, опять Демьяну, люльку опрокинуть, чтобы отвлечь, снова всех раскидать. Шум, гам, переполох, сумятица - вот, что требовалось Волоките! Уф, удалось, вроде. Умаялся, спать пора!
***
Опосля такого мозги у Пафнутия вовсе набекрень стали. События эти в голове никак не умещались. Как так получилось, что стряслось? Видал такое домовой давно, в деревне, когда мужики друг на дружку кидались, но то по-пьяни, а тут... Тут вскочили вдруг с кроватей и давай колошматить всех кто под руку попадется. Домовой между ними крутился-крутился, разнимал-унимал, подножки ставил, расталкивал. Кикимора из-за печки руками разводила, шептала-колдовала. Ничего не помогало. Ничего не брало. А потом раз, и драка кончилась. Будто не было. Пафнутий аж с глаз убраться не успел. Хозяева стоят, на домового смотрят, а он и не поймет что стряслось, куда все подевалось? Хорошо, что все опешивши были. Успел-таки домовой сна всем наслать, а Мокша им в сон воспоминания чужие подсунуть. Теперь бы самовар успеть вскипятить, да чаю напиться, а то вот-вот петухи пропоют!
Сидят за печкой, Пафнутий Мокше чай подливает, а та ложкой огромной в банке с вареньем шурует, на каравай намазывает и в рот отправляет. Сначала домовому, потом себе. У самих в нутрях неспокойно: что стряслось, отчего суматоха поднялась, неужто порчу кто навел? Вдруг, дверь из избы тихонько отворилась и захлопнулась, будто вошел кто... или вышел. Пафнутий глянул из-за печки осторожно, со скалкой наперевес - Леси дома нет. Все спят, а ее нет! Может, по нужде пошла, всяко бывает среди ночи. Нет, галоши на месте. Не босая же она вышла? Выглянули за дверь, присмотрелись, а та стоит на околице, повернувшись в сторону Черного леса, голову повесила и не шевелится, только дергается время от времени. Подошли ближе, да так и опешили: стоит Леська босая, смотрит в землю, бельма пустые - и икает. Ичет сильно, без остановки, потом затихает и, ежели в слух обратиться, слышно, как в горле у ней клокочет, будто говорит кто не по-нашему, а потом снова ичет и ичет, ичет и ичет... Страшно!
- Опять заразу приволокли, - пробормотал Пафнутий и поплелся назад.
Кикимора было увязалась за ним, да решила остаться за Лесей присмотреть - кабы не случилось чего, хватит на сегодня приключений. Простояла Леся так долго, все клокотала да ичела, а потом умолкла, развернулась и домой поплелась, странно подволакивая ноги.
Пафнутий тем временем забрёл в сарай и теперь копошился там, шурудил всякое барахло, ругался и искал что-то.
- Подсобить чем? - спросила Мокша.
Домовой промолчал, уставившись на какую-то рухлядь, и принялся ворошить в другую сторону. Кикимора махнула на него рукой - что взять с полоумного - и собралась было уходить, как услышала радостное: "Вот он! Нашел!" Пафнутий спешил к Мокше, ловко перескакивая через раскиданное и протягивая ей какую-то вещицу.
- Вот, Мокшенька, что нам поможет! - Пафнутий вложил в руки кикиморы небольшой колокольчик, который обычно вешают лошадям на хомут, - Подсоби, сполосни его водицей ключевой, да набери в него росы утренней, пока солнце совсем не поднялось, а я пока приберусь.
***
"Эх, хорошо-то как," - потянулся Волокита новым телом, аж кости у хозяина захрустели. Сегодня Волокита был спокоен и в хорошем расположении духа: выспался, да ночью душу отвел, Демке с Пафнутием навалял. Ну и пущай, если домовым был замечен, ему еще догадаться надо, что почем, а пока гадает, сороковины-то после смерти бабкиной пройдут и поселится он в новом теле насовсем, да так, что не выселишь, пока хозяин не помрет - Волокита показал печке кукиш рукой хозяина. Надо только с телом определиться, но это только на словах легко: и в Степке хорошо, и в Леське уютно. Жалко в ребятенка нельзя, мал тот еще, да и обещал его уже лесу-то черному, в обмен на избавление от домового. Ну да ладно, завтракать пора, Леська кашу наварила. Вкусную!
Сели за стол. Волокита каши зачерпнул. Жует. Наслаждается. Степку помаленьку замещает, загоняет подальше. Телу новому не нарадуется, выбирает, аж похрюкивает. Много ли в бабке старой радости? Ноги не ходют, руки не держат, зубов нет... Всех развлечений, только что в полночь выбраться деревню попугать, да по окнам зыркать. А тут раздолье: ходи, куда хошь, ешь, что влезет, силищи хоть отбавляй. Эх, не ведают людишки своего счастья, все ищут незнамо чего, копаются, а оно вот, под носом...
Вдруг все встало и не движется - Степан с ложкой на весу, Леська бутерброд мажет, Демьян из чайника воду льет, а она не льется. Даже муха застыла на излете, висит, не жужжит и не падает. Икотка бьется внутри Степана, руки-ноги не слушаются, ни головой повести, ни глазом моргнуть, только из тела вываливается, чуть мордой об стол не угодил. Безвременье!
- Домовой, признавайся, ты натворил, твоих рук дело? - прокряхтел Волокита, а голос глухой, противный, как на вдохе - давно сам себя не слышал, отвык.
- Моих, - спокойно ответил домовой из-за печки.
- Лих ты, домовой! Не ожидал! Ответь, как же ты меня изловил? Никто еще такого со мной не вытворял.
- Отвечу, что не ответить. Росы в еду плеснул из колокольца свадебного, вот и разговорился ты, да так, что и соврать не сможешь.
- От ты какой! Паскудник! Хитер! Ничего, придет еще время! - попытался Волокита зубы заговорить, чтобы домовой выведать ничего не успел да не заметил, что он в теле Степановом еле держится и вытащить его - раз плюнуть.
- Побалагурил и хватит. Теперь моя очередь вопросы спрашивать. Кто таков?
- От ты какой! Икотка я, подселенец.
- Имю говори! Звать тебя как?
- Волокитой звать.
- Кто твой батюшка? Кто твоя матушка?
- От ты какой! Имени не знаю, колдун местный. Наделал нас много, в чугунке в подвале настаивал, в темноте, кровью своей кормил. А время пришло, всех по ветру пустил, на свободу, чтобы хозяев себе искали, а меня в квас подсадил, да девку деревенскую им угостил.
- Сюда как попал?
- Девку ту Нюркой звали. Мать Демьяна это, гостя вашего. Состарилась, помирать стала, а мне-то жить охота, вот я и в Степана, когда хоронить пришли.
- Извести тебя как?
- От ты какой! Ы-ы-ы-ы, - закорежило Волокиту.
- Не старайся, соврать не выйдет - власть у меня над тобой! Отвечай!
- Правду, говоришь? Ну так слушай мою правду, домовой! Слушай, да на ус мотай! И кикиморе с лешим передать не забудь! Недолго вам осталось! Сороковины бабки Нюры пройдут, поселюсь в ком-то из них и не изгнать тебе меня! Все тут моим станет! От меня молитвой не отмолишься да слезами не отплачешься! Я в крови твоих хозяев тебя извазюкаю! Оставь меня в покое, не нарывайся и будем жить в мире, а не то всех изведу, не помилую! - рассвирепел икотка, аж из Степана чуть не вывалился, насилу удержался.
- О ты как заговорил, но мы и не таких слыхивали и не таких спроваживали. Говори лучше, как избавиться от тебя?
- Ы-ы-ы... Книга есть в деревне... - выдавливал из себя Волокита . - Черная... Ы-ы-ы... Колдовская... В ней все написано... Ы-ы-ы... Все сказал, отстань от меня...
- Книгу достать как, рассказывай!
- Ы-ы-ы-ы... Расскажу слушай…
***
Притаилась Мокша за сараем, что на окраине деревни, и стала дожидаться сумерек. Силы еще были, но угасали помаленьку. Чуть в глазах начинало мельтешить, кикимора хвать узелок на шее, и полегчало малость. Спасибо Путяте - в сборах подсобил, да тайными тропами через Нутро лесное до опушки довел. Оттуда полем до деревни рукой подать. А напоследок узелок на шею ей повязал и сказал: "Береги его, как себя. Без него назад не воротишься. Потеряешь, проглядишь - и все, растечешься лужей посреди деревни и будешь смердить, пока не иссохнешь. В узелке-то жижа болотная с силой твоей хранится и листком обернута, что от Сердца лесного оторвал. Он силу твою сбережет да приумножит. Будет худо, ослабеешь - коснись, и легче станет, будто на болоте родном побывала. Но не усердствуй! Велик соблазн схватить и не пущать, пока не высосешь досуха. Не бездонный он, но и того хватит опьянить, переполнить да разорвать в клочья, а там поминай как звали. Осторожней будь, хоронись почаще. Сила та не только тебе пособляет, но и нечисть разную к себе манит. Чем дольше на месте сидишь, тем легче найти тебя, так что не мешкай." Мокша поначалу забоялась, думала, на смерть вторую идет, но пока все шло ладно и никакой беды не предвиделось. Может, зря леший настращал?
Покуда думала да мысли в голове гоняла, стемнело уже. Выглянула из-за сарая, огляделась - никого. Вышла, встала на развилке, прислушалась. Зазвенел воздух по правую руку, задергался - вот он, след, туда и путь держать. Чем дальше он вел, тем становился уверенней. Воздух вокруг трясся, ходуном ходил, и не звенел уже, а гудел вовсю, как комаров болотных стая, что сожрать кого норовит. Все как Волокита учил, даже проще. Мокша на радостях даже бегом припустила: коли так и дальше пойдет, то сил хватит еще и станцевать среди поля, старичков-огневичков потешить, или кто там еще живет. Дошла она так прямиком до дома, где икотка жил, а след дальше манит, в огород ведет. Стала кикимора схрон искать. Хороший схрон, не найти так просто. Вот он вроде здесь, воздух аж по ушам бьет, а все равно не видать. Ходила вокруг, бродила, землю было рыть начала, а найти не может. Обессилела почти, села дух перевести. Подержала узелок чуть дольше, чем надо, отпустила с трудом. "Что ж ты, Пафнутий? Как дойти, выведал, а как найти - не надоумил, - кумекала кикимора вслух. - Думай, думай, вспоминай, башка болотная, али грязь одна промеж ушей осталась?" Стала вспоминать, что Волокита говорил: "Встань на развилке, иди по следу, куда воздух укажет, в огород войди через дыру в заборе, только доску оттопырь, иди прямо, как по ушам ударит - схрон тут, недалеко от кривой яблони, вспять смотрит, токмо вперед до него не дойти." Вперед не дойти... Встала Мокша у яблони и давай против часовой стрелки вокруг него пятками вперед ходить. И семи кругов не обошла, как засветились корни у яблони и земля под ними вниз провалилась, а там, под корнями, книга лежит в саван завернута.
Схватила Мокша книгу из схрона, домой бежать навострилась, да не тут-то было... Вой поднялся по деревне, хоть уши затыкай, и слышно стало, что стоит кто-то за забором, большой, грузный и дышит оглушающе. Кикимора вправо - и по ту сторону вправо, она влево - и он туда же. Так бы и дергались из стороны в сторону, но тот вдруг как вдарит по забору. Доски в щепки, земля комьями во все стороны... Тут-то дух из Мокши и вышибло. Повалилась на землю со стоном, а подняться уже не может - сил совсем не осталось. А в дыру в заборе страхолюдина заглядывает, морда страшная, глаза навыкате. Увидело кикимору и как заревет, аж листья с деревьев осыпались да воронье разлетелось. Собралась кикимора, схватилась за узелок и рванула, перескакивая заборы. Бежит со всех ног, а чудище не отстает, несется следом, снося все на пути. Хруст, грохот за спиной, дышит в спину, схватить норовит. Мокша резко повернула в сторону, думала, упустит он ее или на повороте замешкается, а тот напрямки, забор подмял, сараюшку снес - нигде от него не укрыться. Споткнулась кикимора обо что-то, покатилась кубарем, пока об дерево не остановилась. Лежит, в глазах марево, в ушах скрежет, не то что подняться, шевелиться мочи нет. Потянулась было к узелку, а того и нет. Потеряла! Заползла кое-как за дровницу, затаилась, а чудище рядом рыщет, бродит топоча - потеряло ее, не ожидало, видать, что она вдруг укатится. Чует кикимора, что покидают силы, руки занемели, ног уже не чувствует, а по щекам то ли слезы катятся, то ли она уже в жижу обращается, останется от нее только мокрое место. А там Пафнутий, Андрейка, справятся ли они с напастью, нет ли? Андрейку жалко, погубят мальца зазря... А она лежит тут, оболочки лишается, сделать ничего не может. Клуша! А чудище все ближе, рыщет под каждой кочкой, фыр-фыр-фыр, фыр-фыр-фыр, а кикиморе уже все равно, а ее почти уже нет. Зашуршало что-то кругом, засуетилось. Подхватили кикимору чьи-то руки, потащили куда-то сквозь кусты и заборы, тут свет в глазах Мокши и померк...
***
Леся в последнее время спать забоялась. Только приляжет, голову до подушки донесет, глаза прикроет после долгого дня, как поползут по закрытым векам тени, будто чернила разлили. И текут они, текут, чернила-то, перемешиваются, фигуры всякие образуют, а в конце в человечка оборачиваются. Человечек сначала неоформленный, на шлепок черной жижи похож, но потихоньку становится выпуклым, объемным, как выдавливает его кто наружу. И вот стоит он уже всамделишный, с хитрым прищуром и ручкой машет, приветствует, а сам бородат, волосат и черен как черт. Лицо вроде добродушное, улыбается и говорит сладко, а глаза злые, колючие, прямо внутрь глядят, ищут чего-то. Домовым себя кличет, якобы помочь хочет, несчастья предрекает, да советы всякие дает, как Андрейку уберечь от напастей грядущих. Советы эти Лесе не нравятся, странные они, да вот отделаться от старика никак не получается, а он все долдонит и долдонит, одно и то же без устали из ночи в ночь, хоть спать не ложись.
- Здравствуй, хозяйка! Долгие лета тебе и роду твому! - начал он и в этот раз. - Вижу, не внемлешь ты предупреждениям моим, а время уходит, беда близится. Услышь, прошу тебя! Пригрели вы с отцом змею на груди! Демка зла всем желает и мать свою погубил, лишь бы силу ее колдовскую прибрать. Приглядись к нему: точит зуб на всех, черти его науськивают, требуют всех извести, а из ребетенка твого тожно колдуна взрастить, на замену ему самому. Беги, пока время терпит, сынка хватай и беги, токмо в деревню не ходи, он и там найдет. Ежели не веришь мне, сходи, посмотри, чем этот стервец сейчас занимается.
Леся спросить хочет, куда бежать, что делать, но только рот открывает, а речь не идет. Он ей отвечает, будто в голову залез и мысли прочитал:
- Иди болотом, старым лесом, там схорониться можно. Дня через три к людям выйдешь в город, там убежище найдешь.
Леся опять спросить хочет, а с папкой что, как с ним быть, а старик опять отвечает:
- За отца не переживай, я за ним присмотрю. Как от Демки избавится, придет за вами.
Леся проснулась в холодном поту, дух перевести не может. На душе кошки скребут, будто нехорошее стряслось, и комок непонятный в груди ворочается, покою не дает. Встала потихоньку, посмотрела: отец спит, Андрейка спит, а демкина кровать пуста, нет его... Неужто и вправду? Прошла тихонько, на цыпочках, до двери, выглянула - нет Демки. Вышла на улицу. Впотьмах не разглядеть, но во дворе пусто вроде, только из бани какие-то шорохи доносятся и будто голос чей-то. Подкралась к бане, посмотрела в приоткрытую дверь. Так и есть! Сидит на полу Демка со свечой, колдует что-то и мычит. Складно мычит, будто песню поет или поэму какую читает, только слов у нее нет. Перед Демкой лежит ворох бересты и клок волос. Волос черный какой-то, толстый, нечеловечий. Леся отчего-то подумала, что это грива или хвост лошадиный. Зорькин что ли? Для чего? Демьян тем временем взял кусок бересты, сложил по-хитрому, связал волосом и над свечой все это водит и мычит при этом как-то по-другому, по-особенному. Тут почудилось Лесе, что кроме нее и Демьяна здесь есть кто-то еще. За дверью стоит, наблюдает, только не за Демьяном, а за ней, за Лесей. Страшно стало до дрожи, поджилки затряслись, дух перехватило. Попыталась заглянуть за дверь, посмотреть, кто там, как дверь вдруг с силой захлопнулась, чуть нос не прихватила, насилу отскочить успела. Рванула Леся домой со всех ног, а ноги-то не слушаются, спотыкаются. Упала в крапиву, острекалась, подняться не может, руки скользят по траве, сердце того и гляди из груди вырвется, а из бани Демьян выходит, да к ней бежит и тень какая-то за ним следует. Нащупала Леся палку в траве и хрясь Демку по роже со страху. Собралась с силами, рванула домой и столкнулась в дверях с отцом. Тот схватил ее за плечи, спросил: "Дочь, что стряслось?" - а глаза чумовые, сонные, не поймет, что к чему, еще не проснулся. Леся попыталась объяснить, но Степан вдруг пошатнулся, изменился лицом, стал сосредоточен, будто и не было той сонной ошалелости. Отодвинул Леську в сторону и пошел прямо на Демьяна, попутно шаря рукой, чем бы ударить? Леся чертыхнулась, метнулась было разнимать, как в голове эхом пронеслось: "Хватай Андрейку и беги, отец разберется!"
***
Мокша пришла в себя в каком-то просторном подвале или подполе, осмотрелась. Вдоль стен деревянные полки с соленьями да вареньями, к полкам подвешены качаны капусты и ароматные сушёные травы, а на полу закутки со всякой картошкой-морковкой. Ухожено, чисто, уютно, даже обжито. Как у домового. Присмотрелась - впереди стоит кто-то. Кто, кикимора понять не могла, хоть и видела в темноте. Этот кто-то смотрел прямо на нее, ждал.
- Где это я? - спросила Мокша.
- Оклемалась? - ответил вопросом на вопрос бабий голос.
- Да вроде полегчало, спасибо! Так где я и с кем говорю?
- Домовиха я тутошняя, Фроськой кличут, в гостях ты у меня. Я тебя во дворе нашла, когда ты дух испускала, да сюда принесла. Спасла тебя от напасти нашей общей.
- Благодарствую, хозяйка... - начала было Мокша, поклонившись, да Фроська ее перебила.
- Ты обожди пока благодарствовать. Ответь сперва, по какой такой нужде кикимору так далече от болота свого занесло и на кой ляд ей книга колдовская сдалась? Отвечай, а я покамест подумаю: быть мне хозяйкой радушной али в печь тебя на лопате. С кикиморами у меня разговор короткий, кабы не случай да не любопытство - шипеть тебе уже в пламени.
- Ну что ж, расскажу, раз так. Отчего не рассказать...
Рассказала Мокша все как есть, без утайки - врать и юлить смысла не было, не со злом же она пришла, а помощь кикиморе сейчас ой как пригодилась бы. Рассказала про Пафнутия, про Путяту, про Степана с семейством, про икотку, для чего книга нужна, да как в деревню попала. Фроська слушала молча, не перебивала. Когда рассказ дошел до икотки, домовиха нахмурилась, засопела, заиграла желваками, но продолжала слушать. Окончив рассказ, Мокша умолкла и стала ждать - поможет, отпустит или прямиком в печь? Бороться с домовым в его же доме кикимора не сдюжила бы, хоть и пришла в себя. Ну что ж, будь что будет.
- Что тут скажешь, хотели вы икотку вокруг пальца обвести, выведать смерть его, да не вышло.
- Как это? Чей-то невдомек мне, о чем сказать хочешь?
- Знаю я книгу эту. Ее колдуны местные родовые испокон веков писали. Заклинания всякие, отвороты, как кого извести да порчу наслать, изгнать кого из нечисти, али наоборот призвать, полезного кого извести, домового, кикимору какую, а то и самого лешего. Как из светлого темным сделать тоже есть, многое там есть, а вот хорошего мало. Да и про то, как икотку изгнать, ничего не сказано.
- Чего-чего?
- Обхитрил он вас, тянул время шутками-присказками-угрозами, слова растягивал, пока заклятье не вышло, да и наговорил вам с три короба, а то и больше.
- А книга-то ему зачем тогда?
- Вот оно оказывается как, когда в одно ухо влетает, а в другое вылетает. В книге, говорю, написано, как кикимору да лешего извести! Домовых он изводить уже научился, это мы по себе знаем, для этого книга ему уже не нужна.
- Как-так домовых изводить научился?
- А ты у Фрола спроси.
- У какого Фрола?
- У того, который по деревне тебя гонял да чуть со свету не сжил.
- Так это что получается... - округлились глаза у Мокши и засветились пониманием.
- Ага, то и получается, что гонял тебя по деревне домовой бывший, который у бабки Нюры с Демкой жил и со сволотой этой, икоткой, не ужился, - глаза у домовихи намокли, голос задрожал. - Тоже прогнать Волокиту пытался, только вона как вышло... Из домовых в деревне только я одна уцелела. Да Фрол, ежели его еще можно домовым назвать. Остальных всех Икотка погубил. А без домовых деревня как при смерти стала. Вроде и живут люди, но боятся всего, даже собственной тени. Цапаются, ругаются по пустякам. Нечисть всякая сюда ночами повадилась. Я как могу борюсь с этим, оберегаю, да куда мне одной... Мало меня, не хватат на всех.
- Так что же делать-то нам с ним? Не избавиться никак от него? Зря сюда шла... - приуныла Мокша.
- Постой, сороковины-то бабки Нюры не истекли еще? - осенило вдруг Фроську.
- Сегодня последний день вроде, а что? - оживилась кикимора.
- Повезло вам, что не утерпел он и раньше обнаружился. Ой, как повезло!
- Да говори ты, не томи!
- Пока сороковины не прошли, можно попытаться и его изгнать, и хозяина в живых оставить. Есть у него слабое место - жару совсем не переносит. Летом из избы под солнце надолго не выходит, да и в баню ни ногой. Дела все вечером и ночью делает. Вынудили мы его как-то на солнце подольше побыть, так бабка Нюра чуть не померла. Демка ее до дому еле доволок. Тащит ее, а она орет благим матом, извивается, как на сковороде, визжит. Вся деревня собралась посмотреть. Ее и так-то в деревне не любили, за ведьму считали, а опосля пуще прежнего возненавидели. И Демку гонять стали, как отпрыска ведовского, - после этих слов Фроська протянула что-то Мокше. - Вот, узелок твой с силой, который ты в впопыхах обронивши. Во дворе нашла, сберегла. Так поглотить его хотелось, насилу удержалась. Ну, забирай скорей, не искушай! Беги к домовому во всю прыть, вели баню затопить и хозяина с икоткой туда. Ежели повезет и Волокита наружу вылезет - в печь его и вся недолга. Ну, что встала? Фрола я отвлеку, ежели что, а ты давай-давай, времени-то у вас немного осталось!
***
Леся ворвалась в дом как ошарашная, стала хватать какие-то вещи, будто спешно собиралась в дорогу, наскоро одела разревевшегося спросонок Андрейку и выбежала с ним на улицу. Пафнутий понял, что началось то, чего он так долго ждал и боялся. Обидно только, что Мокша с книгой не подоспела. На улице тем временем поднялся какой-то шум. "Мордобой что ли?" - подумал домовой. Тут снаружи раздался голос Степана, но не совсем его, а слегка измененный - приглушенный, сиплый, как на вдохе:
- Эй, домовой, выходи, разговор есть!
- Я - домовой, мое место здесь, в доме, а ежели есть, что сказать, заходи, потолкуем.
- От ты какой! Не хотишь по-простому, ладно, - с улицы послышалась возня и всхлипы. - Слышь, домовой? Я не знахарь, но кажется с Демьяном что-то стряслось. Выходи, глянь, может подсобить ему чем можешь?
Пафнутий открыл дверь, встал на пороге. Перед крыльцом стоял Степан, а рядом с ним побитый Демка, еле стоявший на ногах и готовый грохнуться наземь, кабы Степан не держал его за шкирку. Изнутри Степана на домового смотрел не Степан.
- Давай разминемся по-доброму, без энтих всяких драк и крови?
- А по-доброму, это как? - Пафнутий кивнул на Демку. - Ты парня покалечил, по-доброму уже не обошлось.
- От ты какой! Ну, звиняй, не рассчитал силушку - тело-то новое, покамест не привык. Ну что, ты мне дом и Степана, а я щенка отпускаю? Пусть назад в деревню ковыляет, ежели сможет. Авось, выживет.
- Ни причем он здесь. Он гость, не хозяин, пошто ты его так, что он тебе сделал?
- На дух его не переношу, с самого его детства. Не люблю я его, хоть и бабки Нюры сын. Терпел я его. Забавный малец - говорить не может, зато мычит потешно. А тут смотрю, засел в бане, колдует, прогнать меня пытается. Набрал каких-то волос конских, свечку запалил. Я на него осерчал, конечно, Леську натравил, чтобы она его за этим делом увидела да спугнула, - Икотка повернулся к Демке, потрепал его свободной рукой по голове. - Ты зачем это сделал, дурачок? Не сработало колдовство твое. Не сработало! Ты гость и я гость, нехорошо это, когда гость гостя прогоняет, негостеприимно! - Икотка, рассмеявшись, отпустил Демку и тот упал.
- А ну прекращай, ишь, распоясался!
- Что? Стоишь, смотришь, как я мутузю твоего гостя, и ничего сделать не можешь? Это оттого, что не знаешь ты, что со мной делать. И кикимора твоя куда-то запропастилась. Уходи, домовой, не место тебе здесь.
- Это мой дом и мой хозяин, я здесь был, есть и буду!
У Пафнутия в руках откуда ни возьмись появилось полено, которое он швырнул икотке прямо в лоб. Волокита зашатался, не устоял на ногах и плюхнулся на землю.
- От ты какой! Гостя не уберег, хозяина решил покалечить... Шалунишка! Плохой из тебя домовой, совсем никудышний! От таких хозяева избавляются, - Икотка поднялся на ноги, достал из-за порток плетку, а из кармана какую-то тряпку. - Вот, я тут припас для тебя с похорон... Смотри, что у меня есть - лоскут одежды покойницы. С бабки Нюры сорвал, на память. Для тебя старался!
Пафнутий попятился в дом, а Волокита привязал лоскут к кнуту и ухмыляясь бросился за домовым. Домовой с икоткой носились по дому, громя мебель, разбивая посуду и окна. Волокита бил умело, с оттяжкой, видно, что не в первой. Бил и приговаривал: "Вот тебе за то и за это! Вот тебе за то и за это!" Хрясь! Хрясь! Хрясь! Кнут стегал со свистом, оставляя на домовом глубокие раны. Хрясь! Хрясь! Хрясь! Пафнутий было увернулся, но снова попал под исполосовавший его кнут. Хрясь! Хрясь! Хрясь! Икотка погнал домового ко входной двери. Хрясь! Хрясь! Хрясь! Пафнутий вывалился на крыльцо, скатился по ступенькам на землю и подняться уже не смог.
Икотка вышел из дома, достал нож, с силой воткнул его в порог и подошел к домовому.
- Теперь тебе сюда дороги нет. Беги, может, Леську еще догонишь, пока Черный лес у нее мальца не забрал. А то я обещал его Тому-кто-обитает-в-тени, если поможет избавиться от тебя. Но помощь мне уже без надобности, сам управился.
Волокита зашел в дом, с силой захлопнул дверь и... тут же вылетел вместе с дверью наружу, грохнувшись рядом с домовым.
***
Мокша спешила как могла. Бежала, спотыкаясь, через поле, но остатки силы в узелке не тратила, берегла: вдруг еще пригодятся? Фроська, как обещала, отвлекла Фрола на себя, и кикимора спокойно выбралась из деревни. К дому Степана Мокша добралась как раз когда Пафнутия выбили из дома, но в драку раньше времени лезть не стала. Вместо этого она пробралась внутрь через разбитое окно и затаилась. Когда икотка захлопнул дверь, кикимора уже стояла перед ним и, забрав все силы из узелка, выбросила Волокиту прочь.
- Цел? - спросила кикимора, подбежав к Пафнутию.
- Ох! Ох! Давно меня так не потчивали! Ох! - домовой кое-как поднимался на ноги. Выглядел он страшно. - Что ж так долго-то? А книга где?
- Не время сейчас, - Мокша помогла Пафнутию подняться. - Делай, что говорю, остальное потом.
Связали Степана, пока тот был в беспамятстве. Дотащили до бани. Тяжел, зараза! То ли сам по себе, то ли из-за икотки внутри - поди разбери. Привязали к скамье, натаскали дров, закрыли баню и единственное мелкое оконце внутри. Стали топить.
Как начало немного припекать, Степан заковырялся под веревками, открыл глаза, зазыркал по сторонам. Попробовал вырваться, закряхтел от натуги. Не вышло. Стал звать на помощь Демку да Олесю. Пафнутий подался было развязывать – думал, все – да Мокша остановила: не время еще. А внутри все жарче и жарче. Со Степана пот градом, трясется, как от холода. Вдруг запрокинул голову, раззявил рот и как завоет – аж стекло в оконце полопалось вдребезги. Пафнутий с Мокшей зажали что есть силы уши. Навывшись вдоволь, икотка поднял голову, осмотрелся и стал брыкаться, пытаясь освободиться. Выгнулся дугой, поднялся вместе с лавкой в воздух и бухнулся об пол с размаху, да так, что лавка развалилась. Волокита – или Степан, уж и не разобрать – поднялся, рука плетью висит – то ли свихнул, то ли сломал – поковылял к оконцу. Высунул рожу, подышал свежим воздухом – и ну пытаться через окно выбраться. А ничего, окромя головы, не пролазит. Он и так, и эдак, и руки вперед просунет, и руку вместе с головой, вихляется, как паук, весь ободрался об осколки, порезался, аж смотреть страшно, все в кровище. Домовой отшвырнул его от окна в угол, а Мокша тем временем кое-как заткнула окно чем попало. У Степана лицо обиженное, как у ребенка, даже сквозь порезы видно, на кого Андрейка похож. Стал оглядываться, будто не в домек ему, что происходит. Раззявил рот и уставился в сторону Пафнутия с кикиморой, а изо рта глаз на них смотрит. Злой, негодующий. Степан вдруг подпрыгнул и с наскоку стал пытаться дверь выбить. Встанет – и бросается с воплем на дверь чем попало: то плечом, то спиной, то головой, будто бросают его в дверь, как куклу. Домовой сшиб его на ходу, чтобы не повредился, прижал к полу, а хозяин бьется как зверь, скинуть норовит, в крови весь и орет что есть мочи. Кикимора тем временем дровишек в печку подкидывает, а то жар стал уходить. Тут икотка взвыл совсем истошно и стал из Степана через рот вылазить. Выползал медленно, того гляди хозяину рот порвет. Весь склизкий, жирный, длинный, на мясистого слизня похож. А по всему телу глаза, рты, зубы да волосы кое-где бестолково растут. Выбравшись, уставился во все глаза на домового, шипит, зубами щелкает и пытается уползти, извиваясь, будто червь какой. Пафнутий схватил его, швырнул в печь, закрыл заслонкой поскорее, чтобы не выбрался. Заорало на весь лес, печь затряслась, а изнутри стало с силой биться в заслонку – домовой насилу удержал.
Мокша тем временем кое-как вытащила Степана наружу, чтоб не задохнулся. Облила водой, потормошила, тот вроде бы зашевелился, заперхал.
***
Леся бежала в темноте через лес по каким-то буеракам, постоянно спотыкаясь, едва не ломая ноги о коряги, попадая в рытвины и канавы. Сначала бежала со страху, лишь бы подальше да побыстрее, крепко прижимая Андрейку к себе. Потом стала уставать и приходить в себя, поняла, что заблудилась. Лес вокруг незнакомый. Дремучий, непроходимый, страшный. Темень, хоть глаз коли, убежала-то среди ночи! Вокруг какие-то шорохи, ветки трещат, будто ходит кругами кто-то. Шепот, разговоры чудятся, а нет никого. И молчать страшно, и позвать боязно - вдруг откликнется кто? Что делать, куда идти? Назад не вернуться и вперед идти, незнамо куда попадешь. И попадешь ли вообще, а то сгинешь тут с ребенком на руках, вовек не сыскать. Да и непонятно теперь, где назад, где вперед,? Куда шла, откуда вышла?
Идет Леся, трясется, всхлипывает по-тихому, чтобы ребенка не разбудить. За себя, за Андрейку страшно, а тут еще песня из старого мультика в голове зазвучала: «Воздушные змеи, жмурки и салки…». И Леся повторяет ее шепотом, неосознанно шевелит губами: «Прятки, мячи, чехарда и скакалки», - то ли от страха: «И просто, и просто, и просто скакалки», - то ли для успокоения: «Ну, просто, просто, просто, просто, просто скакалки!!!» - То ли чтобы с ума не сойти. И до сих пор помнит ее наизусть, а ведь столько лет не видела, не слышала, не вспоминала! «Ну, просто, просто, просто…, гребаные скакалки!».
Забрела в какое-то болото, сама не заметила как, ноги по щиколотку в жиже. Ведь сколько на свете веселых затей, веселых затей, веселых затей. День или все еще ночь, не понять - неба не видно. Ведь сколько на свете вкусных вещей, вкусных вещей, вкусных детей… Откуда это в голове, что происходит? Манная каша, ситро и ириски… Вроде назад повернула, а ноги все глубже в болото проваливаются! Компот, молоко, дети, сосиски… Дети!? Просто, просто, просто, просто, просто сосиски! Слезы из глаз ручьем, Андрейку поднять повыше. Стоять на месте – смерть: трясина затягивает, идти дальше – глубже провалишься. Скучно и мне и тебе и ему… Лесю трясет от страха, нащупала какую-то корягу, тычет впереди себя, пытается нащупать твердь… Там кто-то бродит! Ведь столько на свете хороших друзей, вкусных детей, хороших друзей! Опять!Откуда это берется? Сил совсем не осталось, в воде по пояс… За деревьями кто-то есть! Ведь столько на свете веселых друзей, веселых друзей, веселых друзей!
Леся от бессилия закричала в голос на весь лес. Проснулся Андрейка, заплакал. В лесу вдруг поднялся шум, гвалт, смех, будто кто-то только и ждал, когда подадут голос, когда нарушится безмолвие. Вокруг засуетилось, забегали шаги, захрустели под ними ветки, невесть кто приближался! Леся вспомнила из детства: если зажмуриться, закрыть глаза, то нечисть не заметит, пройдет мимо. Прикрыла рукой глаза Андрейке, зажмурилась со всей силы, до красных кругов в глазах. Стоит, ждет, надеется, что обойдет стороной, от страха помереть на месте готова. Повсюду шуршит, шумит, топает, кричит! Ребенка из рук вырвать норовят! Тянут-толкают! Ой, что ж творится-то! Ой, сил больше нет! Главное не открывать глаза, крепче держать Андрейку!
Утихло. Зашумели листья, ветерок поднялся, даже просветлело как-то. Открыла глаза - рассвет! Даже небо разглядеть можно. Наконец-то! Стоит в болотной жиже, но неподалеку твердое место, вроде, только руку протянуть. На душе полегчало. Выбралась на сушу, села под деревом дух перевести, заглянула под пеленку с Андрейкой поздороваться – а вместо него колода деревянная! Подменили, украли, даже не почувствовала! Как же так?
***
Степан еле в себя пришел. Привиделось ему, что зовет его кто-то, тормошит. Открыл глаза, огляделся - никого. Тело ломило, будто всей деревней палками били. Подняться удалось не сразу. Ноги не держали, подкашивались. Голова в чугунок превратилась, будто ватой набили. Степан до этого никогда чугунок ватой не набивал, зачем ему это? Но отчего-то казалось, что именно так бы оно и было.
Леся с Андрейкой не отзывались, Демки нигде не видно Добрался до дома - дверь наперекосяк, окна выбиты, ставни болтаются на одной петле. Выдернул из порога нож, осмотрел с недоумением. В глазах двоилось. Внутри – разруха, ветер свистит, мебель покорежена. Осколки, вещи на полу всякие валяются, мусор какой-то. Хоть стены целы, и то хорошо. Ох, стоять тяжело, ноги не держат. Присесть бы куда, а негде. Болит все, хоть в гроб ложись.
Из леса, из самых дебрей вдруг закричали. Закричали горько, истошно, навзрыд. Степан прислушался. Показалось, может? В голове-то вон как звенит. Нет. Вот опять кричат. Леся? Голос вроде ее. Точно, Леся! Степан бросился на выручку. Ну, как бросился, поковылял, как мог. Побитый, помятый, покалеченный. Рыскал по лесу с полдня, исходил все, что можно, забрел туда, где едва ли бывал раньше. Все время казалось, что Леся вон там, рядом, за тем деревом, за теми кустами! Но она все не находилась, а ее голос уводил дальше и дальше.
Пока искал, Степан передумал многое и в голове пронеслось всякое. Понимал, что случилось страшное: непонятная ночная кутерьма, о которой он ничего не помнил, разруха в доме, да и Леся неспроста схватила Андрейку и посреди ночи отправилась в лес. Не в деревню, а в ту часть леса, куда даже он, лесник, почти никогда не забирался. Думал про Андрейку, какой он маленький и забавный, смышленый не по годам. Как вместе играли, сколько радости он испытал, когда появился внучок. Вспоминал маленькую Лесю, как потешно она надувала губы, когда обижалась. Как тянулась вверх, чтобы взяли на ручки. Как крепко любила обниматься. А еще ее звонкий задорный смех….
Как ей было больно, когда умерла Анюта. Все не могла поверить, что мамки больше нет. Степан с тех пор старался запомнить каждый миг, проведенный с Лесей, каждое объятие, каждый взгляд. Боялся, что это в последний раз, вдруг он и ее потеряет? Последний раз – он такой, никогда не знаешь, что он последний. Беда ведь всегда рядом. Ходит по пятам, преследует. Но все же Степан надеялся, что все обойдется. Плелся и сквозь слезы просил вслух непонятно у кого: «Хоть бы все обошлось! Только бы они были целы! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!»
Обессилев он вывалился на какую-то поляну. Осмотревшись, увидел Лесю. Она сидела на траве, баюкала на руках Андрейку. Степан окликнул - не отозвалась. Продолжает баюкать, шепчет что-то, может, колыбельную. Подошел: на ней только изодранная ночнушка, босиком, больше ничего нет, грязная – видать, по болоту шла. Позвал еще раз - нет ответа. Положил руку на плечо - продолжает баюкать, раскачивается взад-вперед, холодная, как из погреба. Волосы спутаны, слиплись, лица не видать. Шепчет рвано, неистово, с порыкиванием. Степан прислушался: слов не разобрать, что-то про друзей, детей и скакалки. Как песня из мультика, только какая-то неправильная, поковерканная. Степана передернуло, стало не по себе. Обошел Лесю - глянуть на Андрейку. Раздвинул тряпки, в которых тот должно быть закутан, а Андрейки нет… Вместо него полено с задорным сучком, похожим на нос.
- Леся! - стал тормошить ее Степан. - Леся! Очнись!
Леся продолжает шептать и раскачиваться, будто никого рядом нет.
- Где? Где? Внучок где? Андрейка? - услышав имя, Леся замолкла. - Где ты его оставила? Куда подевался?
Леся уставилась на отца. Глаза страшные, круглые, чужие, будто не человек смотрит. Степан стал пятиться. Она медленно поднялась и направилась отцу. Ступала медленно, но как-то неумолимо. Подошла, посмотрела Степану в глаза - по щекам у нее текли слезы. Всхлипывая, Леся бросилась на отца, стала колотить его, терзать во все стороны, горько завывая, била все сильнее и сильнее. Степан кое-как вертелся и закрывался, пока совсем не обессилел. Перед глазами у него была та самая маленькая Леся, которая тянется и просится на ручки. Потом откуда-то появилось золотое поле и рожь по грудь, а там, впереди, Анюта. Машет рукой, зовет к себе. Осталось только подхватить Лесю на руки и поспешить к ней.
Автор: Хрофт
Источник: https://litclubbs.ru/articles/58878-domovoi-ikotka.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: