Восьмого мая, когда Марья пришла с поля, они с Анной уселись ужинать. Конечно и Лида тут же, на руках у Марьи. Она за день соскучилась по матери, поэтому и цеплялась за ее подол, просилась на руки.
- Ну вот, как сурочила девчонку. Весь день ее и не слышно. А как ты придешь, так она и уросить начинает, и на руки проситься. - Анна строго посмотрела на сноху.
Марья ничего не ответила. Только глянула, как рублем одарила. Она и сама не знала почему, но ей все время казалось, что Анна не любит Лидочку так, как других ребятишек любила. Забила себе в голову, что из за больных ножек. И носила это в себе.
Они молча хлебали похлебку, только Лида иногда о чем то лопотала. Первой не выдержала Анна.
- Ты чё, Марья, осердилась что ли на мои слова. Вон, в лице аж изменилась. Я ведь как лучше хочу. Больно уж лишнего ты ее нежишь.
Марья вдруг вспыхнула. Ссора, словно черная туча, уже давно висела над ними. И тут она началась.
- Осердилась. Гляжу на тебя и думаю, отчего ты Лидушку не любишь. Али из за ног. Может брезгуешь. Лишний раз на руки не возьмешь, не приголубишь. Будто чужая она тебе.
Анна глядела на сноху вытаращив глаза, а та продолжала сыпать обвинения, порой жестокие, несправедливые. У нее аж дыхание перехватило, от услышанного. С чего это Марья говорит то так.
- Сдурела ты, что ли, Марьюшка. Какая шлея тебе под хвост попала. Право сдурела. Да как я ее не люблю. Покуда не ходила, я ее с рук не спускала. Боялась все, кабы не простудилась на полу то. Сейчас, слава Богу, ходит сама.
А она ведь вон какая хитрая. Знамо, на руках то лучше. Чё не говори, тяжело ей ходить. Одна нога другой мешает. Вот и тянется к тебе на руки сразу, как придешь. Знает ведь, сердешная, что я ее не возьму. А ты ей потакаешь.
Привыкнет к рукам то. А потом каково ей будет, когда вырастет. Всю жизнь не наносишься. Надо приучать, чтоб сама ходила, не надеялась на мать.
Марья смотрела на золовку, слушала ее слова полные обиды и горечи. Только сейчас дошло до нее, что правильно все она говорит. Ведь и правда, Лида как увидит ее, так руки сразу тянет и не успокоится, пока мать ее не возьмет. А она то и рада. Вон какая любящая да заботливая. Не то что Анна. К ней то девчонка и не простится. А Анна то умнее видно ее, вперед все продумала. Конечно, сейчас самое время ей ходить. А как будет на руках то , совсем не захочет ходить. А операцию то пожалуй, жди, когда ее можно будет делать. Может и никогда.
Марья посадила девочку со своих колен на скамейку, Подошла к Анне.
- Ты прости меня бестолковую. Чё говорю, сама не знаю. Не сердись уж на меня. Сама не знаю, чё на тебя взъелась. Может из за переживаний. За день то чё только не подумаешь. От Сани вот давно уж ничего нет. Может он и врет, что на Урале все еще. Может на войну отправили. А он не пишет, чтоб меня не тревожить. Про Нину тоже думаю.
Марья и предположить не могла, насколько она в своих словах близка к правде. Про Урал Марья только и знала, что он где то далеко, а от войны так еще дальше, чем ихняя деревня.
Что война с фашистами близится к завершению, женщины знали. Первого мая митинг был возле сельсовета, приезжал какой то начальник из города, говорил об этом. Да и без него они знали Ходили слушали радио а сельсовет. А когда Нина приезжала, она читала газеты, которые привозила с собой.
Болела у Марьи душа. С чего это станут держать Саню где то далеко от войны. Не для это же его вернули обратно. Болело ее сердце, подсказывало, что что то не так.
Вот и сорвалась она на Анну. Самой стыдно. И вскоре обе женщины сидели рядышком и калякали как ни в чем не бывало о житейских делах, О том, что сажать скоро надо, землю копать. А ссора, как та черная туча, пролилась дождем и ушла далеко за лес. Про нее и не вспоминали. Обе и наревелись, как умылись. И в душах их сейчас было умиротворение и общая безраздельная любовь к маленькой Лидочке.
Похлебка в блюде давно уже остыла, когда они спохватились, что не доели ее до конца. Пришлось холодную хлебать, не пропадать же добру.
Поужинали. На улице еще светло. Можно дела делать.
- А давай картошку переберем. Надо хоть посмотреть, чё там осталось. - предложила Марья. - Вдвоем то сподручнее. Я в казенку залезу, набирать буду, а ты наверху принимать ведра. А потом в амбар перетаскаем. Там и разберем, чё на посадку, чё на еду. Сколь сделаем. А то так потом еще. Завтра, али как.
В этом году с колхозников картошку не собирали, колхоз своими семенами должен был обойтись и разнарядок сверху, на удивление крестьян, не было.
Так и сделали. Марья нагребала ведра, иногда попадалась гнилая картофелина, откидывала ее в другое ведро, чтоб потом по всему подполу не собирать. Анна принимала их, выносила в амбар. Там они потом разберут, что куда пойдет.
Чтобы Лида не свалилась случайно вниз, дорогу на кухню перегородили доской. Это еще Саня придумал, когда здесь был. Маленькая Лида ползала по избе, до всего то ей дело было. А а кухне то сколько всего. Только разбирайся. Вот тогда и придумал Саня эту доску для спокойствия, что малышка никуда не залезет.
На улице уже темно стало. Пришлось заканчивать работу. Как не старалась Анна, но осталась в избе дорожка от ее следов Пришлось еще полы намыть. Устали обе. Сразу спать улеглись.
Ночь была тихой и глубокой, как колодец. Анна уснула сразу, как провалилась в яму. Марья же, убаюкав наконец Лидочку, долго ворочалась, прислушиваясь к привычным звукам, к, тяжелому дыханию спящей Анны, да одинокому лаю собаки где-то на окраине деревни. А сон все никак не шел.
Вдруг ее сердце екнуло и замерло. Сперва до нее донесся отдаленный, приглушенный крик. Потом еще один. Потом частый звон колокола на сельсовете в который били, когда случался пожар. Но в этот раз колокол звучал не как набат, не был тревожным, наоборот, он был какой-то ликующий, беспорядочный.
- Марья! Чё это, горит что ли где? - Анна подскочила к окошку, пытаясь рассмотреть зарево от пожара. Ничего не увидев, она накинула на плечи фуфайку поверх рубахи. - Ты покеда лежи. Я счас на волю выскочу, погляжу чё там.
Анна быстро пришла. И сказала то всего несколько слов, но Марья не поняла Хотя понять то поняла, только вот осознать все никак не могла. Она застыла, сидя на кровати, не в силах пошевелиться. Казалось, время остановилось.
- Чё? Чё ты говоришь?
- Победа! По радио у председателя! Все! Все кончилось! - Анна, рыдая и смеясь одновременно, схватила ее за руки и потащила с кровати. Марья оглянулась на Лидочку. Та спала и чему то улыбалась во сне. Мать подоткнула одеяло, заложила подушкой, чтоб не упала.
И они выбежали на улицу.. Из каждого дома выбегали люди, полуодетые, босые, с заплаканными лицами и криками, которые невозможно было разобрать. Кто-то уже палил из охотничьего ружья в небо. Со стороны колхозного двора неслось мощное, сбивчивое “Ура-а-а!”
И природа. О, эта майская ночь! Казалось, сама весна, затаившая дыхание на долгие годы, выплеснула наружу всю свою мощь. Воздух был густым и пьянящим от запаха цветущей черемухи и свежей, оттаявшей земли. Яркая, почти полная луна заливала деревню серебристым светом, и в этом свете кружились, сталкивались, обнимались люди. Где-то запели сначала сбивчиво, потом все громче и громче, старую довоенную песню.
Марья, не помня себя, побежала вместе со всеми к дому председателя. В распахнутом окошке стоял Кузьма Ильич, поседевший за годы войны, с черной тарелкой радио в руках, из которой в этот неурочный час лилась торжественная, победная музыка.
И тут Марья увидела ее. Свою подружку Федосью которая стояла в толпе и, прижимала к щеке похоронку на мужа, и кричала сквозь рыдания, глядя в небо
- Слышишь, Петро? Слышишь? Мы победили! Победили, родимый!
Этот крик пронзил Марью насквозь. Вся ее выдержка, все ее мужество, копившиеся годами, рухнули. Она опустилась на колени прямо в прохладную, влажную землю у крыльца, уткнулась лицом в ладони и зарыдала. Рыдала о муже, который где-то на стройке в Йошкар-Оле, наверное, тоже плачет сейчас. О дочери Нине, которая учится в Санчурске и, наверное, бежит сейчас по улицам городка с криками «Победа!». О сыне, Санечке, своем лейтенанте, чья судьба была ей сейчас неизвестна. Жив ли? Цел ли?
Анна, сама вся в слезах, обняла ее, прижала к своему костлявому плечу.
- Пореви, Марьюшка, пореви. Теперь можно. Теперь все.
И они сидели вдвоем на земле, две крестьянки, прошедшие через ад ожидания, голода и непосильного труда, а вокруг них бушевало море всеобщего, горького и светлого ликования. Луна светила невероятно ярко, звезды сияли, будто отмытые от копоти пожарищ, и казалось, что в этом всеобщем крике радости и боли слышен голос каждого, кто не дожил до этого часа.
Это была не просто победа. Это было воскресение к жизни, которую еще предстояло выстрадать и вытерпеть, но в которой уже не будет этого ежеминутного, сводящего с ума страха. Войне конец. Самое страшное позади.
Благодарю неизвестного читателя за донат. Мне очень приятно, что Вы цените мой труд. Спасибо.