Роман вышел из дома пораньше. Он еще с вечера задумал обойти свой надел. Душа болела, как они будут жить дальше. Лето жаркое, рожь весной поднялась хорошо, зазеленела. А потом жара, с самой весны. Дождей не было. По те года в это время на поле было любо-дорого посмотреть. А нынче…
Роман наклонился и провел ладонью по колосьям. Они не звенели, не шептались, как положено спелой пшенице. Они шелестели сухим, болезненным шорохом. Каждый колосок был легким и ломким, как его отчаяние. Вместо тяжелых, налитых зерен лишь чахлые, щуплые усики.
Земля трескалась, и эти трещины, узкие и глубокие, как раны, расходились в стороны от ног Романа, будто умоляя о капле воды, которой не было и в помине.
И стояла тишина. Та самая, зловещая тишина. Ни пчелиного гула, ни стрекота кузнечиков, лишь доносился с дороги скрип телеги, да ветер, сам такой же горячий и безжизненный, гулял по полю, поднимая облачка едкой, серой пыли.
Это поле было не просто неурожайным. Оно было предвестником грядущей беды. И этот безмолвный крик земли, обожженной солнцем и оставленной на милость судьбы, был громче любого человеческого вопля.
Роман вытер рукавом своей рубахи пот со лба, потом незаметно и слезу, неожиданно выкатившуюся на щеку. Дальше идти было незачем. Все одно и то же.
Он повернул обратно, хотя ноги совсем не хотели идти домой. Он представил, как встретит его Марья, посмотрит в глаза молча. Но от ее молчания только хуже. Лучше бы уж она ругалась, а не молчала. Так хоть огрызнуться можно.
Роман прошел по своей меже. Картофельная ботва распласталась, подвяла. Ему даже показалось, как шепчет она “пииить”. Прошел по шаткому мостику через овраг. Бревнышки подгнили, качается мосток. Только сейчас не до него Роману. О другом у него думы.
Саня, увидев приближающегося отца, бросился ему навстречу.
- Тятенька, ты куда ходил. Мама сказала, что рожь у нас горит. Как горит, прямо огонь там?
Роман погладил парнишку по голове. Восьмой годок старшенькому пошел. Потом одернул себя. Старшенький то Витя был. Только вот скоро год, как нет его на белом свете. Вспомнилось отцу, как маялся парнишка, животом маялся. Марья с Анной по очереди сидели около него, пить давали, кору дуба заваривали, разные снадобья. Только ничего не помогло Вите. Неделю лежал, как пластик сделался. А за жизнь цеплялся. Не хотел на тот свет уходить.
От того, что вспомнилось, как кричала Марья, как забилась в слезах, мурашки снова побежали по спине. Сколько бы выхаживалась она да в себя приходила, если бы не Толя. Ему в ту пору года не было еще. Мальцу ведь не объяснишь. Он знай свое требует.
Тут бабы Марье парнишку подсунули, он кричит, есть просит. Поглядела тогда Марья на ребенка обезумевшими глазами, приняла его, кормить начала. Вроде отошла. Но Витеньку, первенького своего до сих пор забыть не может. Нет нет, да оговорится. Надо чего-нибудь подать ей, позовет “Витя, принеси мне”, а потом осечется и слезы градом.
Роман вздохнул. И что это его на воспоминания потянуло. Взял Саню за руку, пошли домой, хоть и не хотелось совсем идти. Саня что то рассказывал про свои мальчишечьи дела, но Роман даже не слушал его, думал о своем.
- Тятенька, ты чего не слушаешь то. Я тебя спрашиваю, спрашиваю, а ты молчишь.
- Да задумался. Ты уж не серчай, сынок. Потом спросишь, ладно?
Мальчик удовлетворился таким ответом, и побежал на улицу. Жара не пугала его. Они сейчас с ребятами на речку купаться побегут. Там не жарко. Только вот жаль, что тятенька не слышал, что он уже плавать по собачьи научился. Ну ничего, вечером расскажет.
Роман посмотрел вслед сынишке. Позавидовал. Вот бы ему Санькины заботы. А тут голова кругом идет.
Марья сидела на кровати, свесив ноги и покачивала зыбку, в которой засыпал Толя. Рядом с Марьей примостилась Нина. Как и думал Роман, Марья подняла на него свои глаза. Немой вопрос застыл в них. И было понятно, что она хочет спросить безо всяких слов.
- Плохо, Марьюшка совсем. Все высохло. Да ты не переживай больно то. Были ведь неурожаи раньше. Выжили . И теперь выживем. Не впервой.
Марья положила руку на живот, словно хотела защитить еще не родившееся дитя от беды. К зиме они ждали его рождение. Марья была уверена, что родится мальчик и назовут они его Витей. Бабы хоть и отговаривали ее, говорили, что нехорошая примета, но она никого не слушала. Роман с ней не спорил. Даже не поддразнивал, что вдруг девчонка родится, что тогда. Пусть тешится. Главное, что она стала спокойнее и не ревет ночами больше. Все ждет, что Витя у нее снова будет.
Из-за занавески выглянула Анна. Она, как всегда, что то делала на кухне.
- Роман, чё ты долго то так ходил. Уж обед скоро.
- Да так, с тем встретился, с другим, потолковали. Вот и получилось долго. - ответил сестре Роман. Не станет же он им говорить, что на обратном пути , подходя к дому, уселся в тенечке под кустами и сидел, думал, что делать дальше. Мужик умный и хозяйственный, он обычно все рассчитывал далеко наперед.
В прошлом году в деревне начали говорить про коллективизацию. Слышно было, что в деревнях, что поближе к городу, колхозы создают. Какие слухи только не ходили. Что и сгоняют в них насильно, и всю скотину забирают, и все что нажито тоже в колхозы уходит.
Лису пока не трогали. Как жили люди, так и жили. Видно далеко сюда начальству из Яранска добираться. А в этом году так и вовсе не до колхоза будет. Дай Бог бы выжить.
Долго Роман сидел, думы свои горькие думал. И скотине корму не будет. Корову одну придется продать. Только вот что с лошадьми делать. У него их и так только две осталось. А ведь землю обрабатывать надо. Как без лошадей то в хозяйстве.
Пока ничего на стал говорить про свои думы Марье. Сперва с мужиками потолкует, что они думают.
- Так раз мы все собрались, давайте уж и поедим. А потом я дела буду делать. Чего время то зря вести. Давай, Анна, ставь на стол.
Мужики иногда посмеивались.
- Тебе чё, Роман, не жить. Две хозяйки в избе.
Роман ничего не говорил на это. Пусть зубоскалят. Чего теперь делать, если Анна старой девой осталась. Вроде и баба неплохая, и приданое за ней было хорошее. А вот обходили женихи их дом стороной. Как заговоренная девка была. Мать сперва переживала сильно. Говорила, что колдовство тут, сделал кто то на нее.
Роман как то даже слышал, как мать с соседкой разговаривала. Говорила, хоть кто-нибудь бы ее сосватал. Так нет, как будто не видят. Вот тогда он и услышал, что сделано это. Видно кто то позавидовал.
Когда мать захворала, она наказала сыну, чтоб Анну не оставлял, пропадет она одна. Тогда он и пообещал, что всю жизнь будет содержать ее.
Так и жили. Сестра с Марьей по всякому, другой раз и ругались, куда денешься, бабы есть бабы. Они поругаются, как меду напьются. Теперь притерлись. Марья смирилась, что золовка всегда с ними будет жить. Не зудела Роману по ночам. А как дети пошли, так и совсем хорошо стало. Одна у печи, другая с ребенком. Не сказать, что уж больно хорошо да гладко все у них было, но и скандалы случались не чаще, чем в других семьях.
Жить бы да жить. Только вот этот надвигающийся голод страшил Романа. Анна между тем поставила на стол миску с похлебкой, нарезала хлеб. Марья поднялась, на минутку остановилась возле зыбки, посмотрела, как спит Толя, улыбнулась.
- Зыбка то уж мала ему стает. Ноги то упираются.
- Ну вот, родишь, ребенок там спать будет, а Толя с нами. - ответил Роман.
- Так с нами и так Нина спит. Если еще и Толя, то места то нам с тобой не останется. - резонно ответила жена.
А Роман подумал, что и в правду. Надо топчан ребятне сколотить. Пусть там спят. С этими думами Роман со своим семейством уселся за стол и принялся обедать.