Утренняя заря окрасила купола церкви без крестов своим нежным розовым светом. А потом из за оврага появилось солнышко. Первое утро без войны. Люди продолжали толпиться возле сельсовета.
Кузьма Ильич поставил свой приемник на подоконник. Жаба душила его. Сколько времени уже работает. Батареи садятся. Но он не мог отказать людям в этом празднике, не мог выключить приемник. Хоть и не знал, сколько времени эти батареи смогут еще работать.
Сейчас никак нельзя было этого сделать. Каждый раз, как только раздавался голос Левитана, все, плачущие и смеющиеся колхозники моментально замолкали и слушали, слушали, все еще не веря, что наконец то дождались. Вот она, победа. Ее не видно, но она уверенно шагает по израненной земле.
Гаврила Никитич, стараясь перекричать гул торжествующих колхозников, прокричал, что сегодня объявляет этот день выходным. Только вот про скотину чтоб не забыли.
Анна, вытерла слезы с лица, повернулась к Марье.
- Ты Марьюшка, здесь побудь с народом. А я пойду, Лидушка, ну как проснется, обревется вся.
Она окинула взглядом собравшихся людей. Странно было видеть их полураздетых, мужики в исподнем, бабы в рубахах нижних. В темени то не видно было, а как рассвело, так и высветило всех.
- А то пойдем сперва домой. Хоть юбку наденешь да кофту. Негоже в рубахе то такой праздник праздновать.
Марья тоже только сейчас заметила, что стоит на людях почти голая, с неприбранными волосами. Но почему то нисколько не застыдилась этого. Другие то тоже так были одеты. Но чувство стыдливости заставило ее принять Аннины слова.
Они вместе пошли домой. Дома женщины оделись. Анна привычно занялась домашними делами. Марья посмотрела на спящую Лиду. На работу спешить не надо.
- Анна, ты не осердишься, если я пойду к сельсовету, а тебя тут с Лидой оставлю.
- Конешно иди. Я ведь сразу баяла чтобы оставалась там. Только вот в исподнем то вроде как не с руки. - Анна улыбнулась и продолжила возиться у печки. А Марья накинула на плечи теплую шаль и снова вернулась к сельсовету.
Народу там меньше не стало. К этому времени из военкомата на коне прискакал посыльный. Он удивился, увидев собравшихся возле сельсовета. Он то скакал, думал, что обрадует сейчас тут людей, а они уж и без него все знают.
Кузьма Ильич похлопал его по плечу.
- Да ты не серчай, что мы раньше твоего узнали. Я ночь всю не спал. Волны ловил. Левитан еще по радио не выступил, а я уж знал, что победа. Вот так то. Деревень то много кругом. Вот и поезжай туда. В Чигирян, в Крутое, в Черную Речку. Люди то везде ждут эту новость.
Марья подошла к собравшимся в кружок бабам. Одна из них говорила.
- А давайте сегодня склаччину сделаем. Помните, как на Иванов день столы на улице выставляли. Только там каждый за себя, а тут один стол посреди деревни. И каждый, у кого чё есть, принесет на него.
Женщины загалдели, начали обсуждать что да как. Марья посмотрела на Федосью. Она вроде была среди народа, но никого не слушала, только изредка всхлипывала. Марья подошла к ней, обняла.
- Не пойду я не на какую склаччину. Люди то радоваться там будут, а я чё, со своим горем.
- А ты чё, не рада, что победа? Что мир на землю пришел. Твой Петро сверху поглядит, порадуется за тебя. Не зря он погиб. Хоть на минуточку, да победу поближе пододвинул.
Чем больше говорила подруга, тем осознаннее становился взгляд Федосьи. Вот уже она начала покачивать головой в знак согласия. Конечно, ведь не один ее Петро не пришел. Сколько их деревенских мужиков там головы сложили. А жизнь то ведь не остановилась. Жить надо. И радоваться, что мир пришел.
- У меня огурцы соленые в кадушке остались. Хоть и на самом дне, но все с блюдо то наберу. Вот и принесу их - внезапно заявила Федосья.
Марью кто то дернул за рукав кофты. Она повернула голову.
- Нинушка, откуда ты взялась то? - удивилась мать.
- Так нас чуть свет разбудили. В городе то что творится. Народищу на улицу вывалило тьма. Да с флагами. А я домой побежала, Думаю, а ну как вы еще не знаете. Мы с Зойкой сразу и полупили. Мужик какой то до Исакова на подводе подвез, из Кубашева ехал. Так он тоже ничего про победу не знал. Вот радовался. В Исакове тоже люди на улицу высыпали, и в Русской Лисе уже знают. Я так и подумала, что вы тоже знаете.
Нина продолжала еще что то радостно тараторить, но Марья думала уже о другом. Саня, где он сейчас. Только упоминание его имени заставило сердце матери стучать чаще. Давно уж никакой весточки не было. Уж ладно ли чего с ним. От этой мысли вдруг ладошки стали мокрыми.. Нет, нет, нечего Бога гневить раньше времени.
Через три дня после важного известия, радость потихоньку начала спадать. Жизнь то продолжалась. Работать надо было так же как раньше. А мужики все никак не остановятся, празднуют победу. Ладно бы те, кто работать из за своих ран совсем не может. Но ведь и те, кто может и работал до этого, не отстают.
В колхозе работы невпроворот, а они знай по улице кучкуются да ходят песни распевают. И не скажешь ведь ничего. Ответ один, “заслужили, вот и празднуем”.
Марья только про себя злилась, вслух ничего не говорила. Ведь из за их гулянок бабам больше работать приходится. Время то не ждет. Домой приходила измотанная. На домашние дела сил уж никаких не оставалось.
Вот и сегодня чуть доплелась до дома после работы. Хорошо хоть здесь все на Анне. Она даже в огороде копать успевает. Только пришла, Анна сразу на стол начала собирать. Поесть еще не успели, как глядят в окошко, Катерина к дому поворачивает. Сердце сразу заволновалось. С чем она идет.
Катерина зашла в избу, поздоровалась.
- Письмо тебе, Марья, от Сани. Рука то его.
Марья подскочила. Отбросила все формальности.
- Читай, Катерина, чё он пишет. Да не тяни ты, читай скорей.
А Катерина и не собиралась тянуть. Ей самой было интересно узнать, где этот Саня пропадал. Писем то от него давно не было. Она тут же развернула треугольник, принялась читать.
Марья слушала и понять не могла, радоваться ей, что сын живой или рано. Письмо то чуть ли не месяц назад написано. Да не с Урала, а из самой Германии. Из самого пекла. И кто знает, что за это время могло случиться. Нет, радоваться ей еще рано. Как бы не спугнуть счастье.
А ее Саня в это время наслаждался воздухом победы. Прошло уже несколько дней, как война с фашистами закончилась. Мир. Но как еще трудно привыкнуть к этому слову.
Тишина. Тишина Вот что было самым странным. Она давила на уши, звенела в них после многолетнего грома. Стрелковый полк стоял в помпезных, полуразрушенных немецких казармах. Воздух, пропитанный весной и запахом сирени, все еще нес в себе шлейф гари и смерти.
Саня для матери и друзей, а здесь лейтенант Стрельцов, командир стрелкового взвода, смотрел на своих бойцов. Они мылись у колонки, стирали портянки, чистили оружие. Ритуалы мирной солдатской жизни, но в глазах у всех читалось одно “Что дальше?”
Что дальше будет с ними пока еще никто не знал. Не знали взводные, не знали ротные командиры. И эта неизвестность тяготила всех.
Слухи ходили густые, как утренний туман над Одером. Разные слухи. “Демобилизуют старших возрастов!”, “Скоро всех по домам!”, “Нет, братцы, собирают эшелоны на Восток, японцев бить!”. Об этом шептались солдаты в казармах, офицеры в столовой.
Саня ловил себя на том, что мысленно уже сидит на крыльце своего дома, что держит на руках Лидочку. Как то своими мыслями поделился с ротным командиром. Тот сперва ничего не ответил на это, только задумался. Но однажды вечером командир роты, капитан Орлов, бывший учитель истории, мрачно констатировал:
- Не обольщайся, лейтенант. Война для нас кончилась, а служба нет. Армия победительница должна держать фронт. Только фронт теперь не стрелковый, а политический. Как же он оказался прав в своих рассуждениях.
Вскоре их дивизия вошла в состав Группы Советских Оккупационных Войск в Германии (ГСОВГ). И очень скоро Саня понял, что имел в виду капитан. Формально мир. Реально, территория, наводненная разоруженными, но не сломленными солдатами вермахта, эсэсовцами, прятавшимися по лесам, и местным населением, в глазах которого плескалась смесь страха, ненависти и надежды.
После этого Саня понял, что дома ему еще долго не видать.
Мои любимые читатели. Благодарю за ваши донаты. Я стараюсь, чтоб вам было интересно читать о моем отце. И очень приятно осознавать, что вы высоко оцениваете мой труд. Спасибо!