Белое платье, символ её вынужденного согласия, вдруг стало невыносимым грузом. Анна стояла под венцом, слышала слова старейшины о долге и верности, и видела перед собой лишь одно лицо. И в этот миг, над общим гулом, послышался отдаленный, но четкий звук мотора...
Москва встретила их оглушительным грохотом, непривычным глазу многоэтажными домами и суетливым потоком людей, в котором тонула индивидуальность. После бескрайних кубанских степей и тихих хуторов город давил на Анну своей громадностью и безразличием.
Первые дни они жили в общежитии университета — маленькая комнатка с двумя железными кроватями и одним общим столом. Алексей днем пропадал на кафедре, устраиваясь на работу и восстанавливаясь в аспирантуре, а Анна оставалась одна в четырех стенах, чувствуя себя птицей в золотой клетке, только решетки этой клетки были невидимыми, но оттого не менее прочными.
Все было чужим. От пахнущих дезинфекцией подъездов до воды из-под крана, которая имела странный, не родниковый вкус. Она пыталась вести хозяйство, но газовая плита пугала ее шипящим огнем, а продукты в соседнем магазине были другими, пахли иначе, чем дома. Она с тоской вспоминала запах свежеиспеченного отцом хлеба и аромат степных трав, которые мать добавляла в чай.
Однажды, когда Алексей ушел, она попыталась сходить на рынок. Но огромное скопление людей, непривычные лица, быстрая, неразборчивая речь — все это вызвало у нее приступ паники. Она вернулась в комнату, запираясь на ключ, и просидела так до вечера, сжавшись в комок на кровати и глядя в окно на серое, неприветливое небо столицы.
— Ты не выходила сегодня? — спросил Алексей вечером, снимая промокшее на дожде пальто.
— Я... Я ходила на рынок, — солгала она, опуская глаза. — Все нормально.
Он смотрел на нее с беспокойством. Он видел, как она тает на глазах, как блекнет румянец на ее щеках, как в ее глазах, всегда таких живых, поселилась тоска.
— Потерпи немного, Аннушка. Скоро мы найдем свою квартиру. Все наладится. Хочешь, в выходные сходим в парк? Или в кино?
Она кивала, стараясь улыбнуться, но внутри все сжималось от страха. Парк, кино — все это было частью его мира, мира образованных городских жителей. А ее мир остался там, в хуторе, среди бескрайних полей и запаха полыни.
Через неделю Алексей привел ее в гости к своему другу — коллеге по университету, Сергею, и его жене Ларисе. Они жили в отдельной квартире в новом доме — тесновато, но уютно. Лариса, женщина лет тридцати с умными, немного насмешливыми глазами, встретила Анну с вежливым любопытством.
За столом, уставленным невиданными для Анны закусками — селедкой под шубой, салатом оливье — речь зашла о работе, о планах, о политике. Анна молчала, чувствуя себя лишней. Она не понимала половины терминов, которые использовали Алексей и Сергей, шутки Ларисы казались ей замысловатыми и непонятными.
— Анна, а вы где учились? — вдруг спросила Лариса, поворачиваясь к ней.
Анна почувствовала, как горит ее лицо.
— Я... я в хуторе школу окончила. Семь классов, — тихо проговорила она.
В воздухе повисла неловкая пауза.
— А, понятно, — Лариса кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то, что Анна прочитала как снисхождение. — Ну, ничего, в Москве привыкнете. Главное — у вас такой замечательный муж, он вам все покажет.
Алексей попытался перевести тему, но атмосфера была уже безнадежно испорчена. Анна сидела, опустив глаза в тарелку, и чувствовала себя глупой, необразованной деревенщиной. Она ловила на себе взгляды Ларисы и понимала, что та удивлена выбором Алексея. «Что он в ней нашел?» — словно бы спрашивали эти взгляды.
На обратном пути в общежитие она молчала. Алексей пытался ее расшевелить, рассказывая что-то о Сергее, но она лишь односложно кивала.
Войдя в комнату, она не выдержала.
— Она смотрела на меня, как на диковинную зверушку, — вырвалось у нее, и голос дрогнул. — Я тебе не пара здесь, Алексей. Я ничего не понимаю в ваших разговорах. Я чужая.
Он обнял ее, прижал к себе.
— Перестань. Ты самая родная для меня человек на всей земле. Лариса просто немного сноб. Она всех так оценивает. Не обращай внимания.
— Но я и правда ничего не знаю! — отчаянно прошептала она, уткнувшись лицом в его грудь. — Я не могу поддержать твой разговор с коллегами. Я не умею вести себя в вашем обществе.
— Научишься. Я научу тебя всему, что знаю сам. А если не захочешь — и не надо. Ты мне нравишься такая, какая есть. Сильная, верная, настоящая. Ты спасла мне жизнь, помнишь? А не какие-то там знания о политике.
Он говорил ей ласковые слова, успокаивал, но семя сомнения уже было посеяно. Анна впервые задумалась о том, что их любовь, рожденная в экстремальных условиях войны, теперь должна была пройти испытание обычной, будничной жизнью. И испытание это было, возможно, сложнее, чем перестрелки и ночные поиски под носом у немцев.
На следующее утро, когда Алексей ушел, она подошла к окну и долго смотрела на московские крыши. Она вспомнила слова отца: «Он чужак. Человек без роду, без племени». Может быть, отец был прав? Может, их миры действительно слишком разные, чтобы счастливо соединиться?
Но затем она вспомнила глаза Николая в день свадьбы — полные не столько любви, сколько собственничества. Вспомнила, как сжималось ее сердце от мысли о жизни с ним. Нет. Ее выбор был правильным. Просто теперь ей предстояло доказать самой себе и всем вокруг, что она достойна своего счастья. Даже здесь, в этой чужой, огромной и холодной столице.
Она вытерла слезы, подошла к крошечному зеркальцу и посмотрела на свое отражение.
— Все, хватит, — сказала она себе твердо. — Плакать не поможет. Нужно учиться жить в этом новом мире.
Она достала из чемодана свою единственную городскую одежду — скромное платье, купленное Алексеем в Краснодаре, и решительно направилась к двери. Она пойдет гулять. Одна. Без Алексея. Она должна побороть свой страх. Она должна научиться ориентироваться в этом городе. Ради него. Ради их будущего. Ради себя.
Выйдя на улицу, она глубоко вдохнула холодный московский воздух, пахнущий бензином и углем, и смешалась с толпой. Шаг за шагом. Как когда-то она шла по берегу Азовского моря, не зная, что ждет ее впереди. Только теперь впереди была не смерть, а жизнь. Сложная, непредсказуемая, но ее собственная.
***
Москва потихоньку переставала быть абсолютно чужой. Анна научилась пользоваться метро, запомнила дорогу до рынка и даже освоила хитрую газовую плиту. Она записалась на вечерние курсы медсестер — не из-за особого призвания, а потому что это была одна из немногих профессий, где ее сельское образование не было помехой. К тому же, это напоминало ей о том времени, когда она выхаживала Алексея, и в этих воспоминаниях была горькая сладость.
Алексей погрузился в работу. Он пропадал в университете до поздней ночи, готовясь к лекциям и работая над диссертацией. Иногда он приносил домой старые книги, пахнущие пылью и временем, и они вдвоем разбирали непонятные ей термины. Он был терпеливым учителем, а она — старательной ученицей. Но между ними постепенно вырастала невидимая стена — стена усталости, разных интересов и невысказанных обид.
Однажды вечером, возвращаясь с курсов, Анна купила свежий номер «Правды». Разворачивая газету в лифте, она замерла. На второй полосе, под заголовком «Герои труда поднимают страну из руин», было крупное фото. На нем, с винтовкой за плечом и с орденом на груди, стоял Николай. Он смотрел прямо в объектив, его лицо, испещренное шрамом, было суровым, а взгляд — таким же прямым и властным, как в день ее побега.
Под фото была подпись: «Николай Семенович Бондаренко, герой-орденоносее, бригадир тракторной бригады совхоза „Степной“, взявший обязательство выполнить годовой план за полгода».
У Анны подкосились ноги. Она прислонилась к стене лифта, не в силах оторвать глаз от снимка. Он был здесь, на расстоянии вытянутой руки, в этом сером московском подъезде. Он жил. Он был героем. И он был там, в ее родных местах, поднимал страну из руин, пока она... пока она училась жить в чужом городе с чужим мужчиной.
Чувство вины нахлынуло на нее с новой, сокрушительной силой. Она представляла, как Николай, стиснув зубы, уходит в работу, чтобы заглушить боль предательства. А ее родители... Что они думали о ней сейчас? Читали ли они эту газету? Гордились ли Николаем, сравнивая его с той, что сбежала с «проходимцем-москалем»?
Она не помнила, как дошла до двери их комнаты. Алексей был дома. Он сидел за столом, окруженный книгами, и что-то писал.
— Аннушка, ты? — он обернулся, и его лицо озарилось привычной ласковой улыбкой. — Я начал без тебя, очень уж проголодался.
Она молча протянула ему газету, тыча пальцем в фотографию. Улыбка на лице Алексея медленно угасла. Он пробежал глазами заметку и отложил газету.
— Ну и что? — спросил он спокойно. — Он молодец. Стране нужны такие люди.
— «Ну и что?» — срывающимся голосом повторила она. — Алексей, он... он герой! А мы... а я... — она не могла подобрать слов, комок подкатил к горлу.
— А мы что? — голос Алексея стал холоднее. — Мы предатели? Мы убежали, чтобы предаваться разврату в московской квартире? Ты так думаешь?
— Нет! Но посмотри на него! Он строит, он восстанавливает! А я... я тут курсы медсестер окончила. Велика польза.
Алексей резко встал, отодвинув стул.
— А я что, по-твоему, делаю? Я не землю пашу, да. Я учу студентов. Я пишу работу по истории. Это тоже нужно стране! Или ты считаешь, что мы должны были остаться в твоем хуторе, чтобы ты могла всю жизнь видеть этот взгляд и терзаться чувством вины?
Он говорил правду, но сейчас она была не в состоянии ее принять. Образ Николая-героя, Николая-страдальца, встал между ними тяжелой, неподъемной глыбой.
— Он не сломался, — прошептала Анна, глядя в окно на огни города. — А я... я сломалась. Мне здесь трудно, Алексей. Очень трудно. А там... — она махнула рукой в сторону окна, — там моя земля. Мои корни.
— Твои корни там, где ты сама решила пустить их, Анна! — в голосе Алексея впервые прозвучала настоящая злость. — Ты сделала выбор! Или ты уже жалеешь о нем?
Она не ответила. Она не знала ответа. Вся ее уверенность, вся решимость, что окрепла за последние месяцы, рассыпалась в прах от одного газетного снимка. Она чувствовала себя предательницей дважды: предательницей своего долга перед семьей и хутором и предательницей перед Алексеем, потому что сейчас, в этот миг, она сомневалась в правильности их общего побега.
Она повернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Она спустилась на улицу и пошла, куда глядели глаза, вдоль серых, безликих домов. Москва, которую она начала потихоньку принимать, снова стала чужой и враждебной. Она была клеткой, а тень Николая, его молчаливый укор, были тем замком, который не позволял ей вырваться на свободу.
Она шла долго, пока не стемнело окончательно и на улицах не поутихли. Ноги сами принесли ее к Москве-реке. Она стояла у парапета и смотрела на темную воду, в которой отражались огни города. И думала о том, что где-то там, далеко, течет другая река, пахнет морем и полынью, и живет человек, чью жизнь она сломала своим побегом.
Внезапно ее охватила тошнота. Горло сдавили спазмы. Она прислонилась к холодному камню парапета, стараясь перевести дыхание. Это было уже не впервые. Последние несколько недель ее по утрам мутило. Сначала она списывала это на нервы, на акклиматизацию. Но сейчас, в свете уличного фонаря, до нее стало доходить. Месячные не приходили уже второй раз.
Ледяной ужас сменил тоску и чувство вины. Она выпрямилась, положив руку на еще плоский живот. Внутри нее зарождалась новая жизнь. Ребенок. Их с Алексеем ребенок.
Это известие не принесло радости. Оно приковало ее к нему, к Москве, к этой жизни, окончательно и бесповоротно. Теперь назад дороги не было. Вообще.
Она медленно пошла обратно, к общежитию. Ей нужно было сказать Алексею. Но как? Как говорить о ребенке, когда между ними лежала тень другого мужчины и пропасть непонимания?
Она поднялась в комнату. Алексей сидел на том же месте, у стола, но он не писал. Он просто сидел, уставившись в стену. На столе лежала та самая газета.
Он обернулся, услышав ее шаги. Его лицо было усталым и постаревшим.
— Анна, — тихо сказал он. — Я не хочу ссориться. Прости.
Она подошла к нему и опустилась на колени, положив голову ему на колени.
— И я прости, — прошептала она. — Я не жалею. Правда. Просто... иногда бывает трудно.
Она не сказала ему о ребенке. Не сейчас. Слишком свежа была рана от их ссоры. Слишком зрима была тень Николая, нависшая над их хрупким счастьем. Этот ребенок был и благословением, и цепью. И она боялась, что Алексей увидит в этой цепи лишь новую обузу, а не дар.
Она прижалась щекой к его коленям и закрыла глаза. Впереди были новые испытания. И самое страшное из них — молчание, которое начало расти между ними, питаясь невысказанными обидами и страхами.
***
Тишина в комнате была густой и тяжелой, но уже не враждебной. Алексей медленно гладил ее волосы, и это простое прикосновение говорило больше, чем слова. Он чувствовал напряжение в ее плечах, отчаянную потребность в утешении и что-то еще — какой-то новый, незнакомый страх.
— Я тоже не хочу ссориться, — наконец проговорил он, и его голос прозвучал приглушенно в темноте. — Просто... когда ты говоришь о нем, о том, что ты сломалась... Мне кажется, я тебя не могу защитить от этой боли. От этих мыслей.
Анна подняла голову. В полумраке ее лицо было бледным, но решительным. Она знала, что сейчас все изменится. Безвозвратно.
— Алексей, — ее голос был тихим, но четким. — Я беременна.
Рука, которая гладила ее волосы, замерла. Он не дышал. Казалось, даже стрекот кузнечиков за окном стих. Она видела, как его глаза, привыкшие к полутьме, расширились, пытаясь разглядеть ее выражение лица.
— Что? — он прошептал, будто не веря собственным ушам.
— Я жду ребенка. Нашего ребенка.
Он резко встал, задев стол, и какая-то книга с глухим стуком упала на пол. Он прошелся по крошечной комнате, сжав кулаки, потом остановился перед ней. Он не выглядел счастливым. На его лице была растерянность, даже шок.
— Но как... Когда?.. — он не мог собраться с мыслями. — Ты уверена?
— Да, — кивнула она. — Уже почти два месяца. Я почувствовала... сегодня. Окончательно поняла.
Он снова сел напротив нее, опустив голову в ладони. Прошло несколько минут, в течение которых Анна чувствовала, как страх сковывает ее все сильнее. Он не рад. Он видит в этом лишь новую проблему, новую цепь.
— Боже, — наконец выдохнул он, и в его голосе прозвучало не отчаяние, а что-то вроде облегченного изумления. — Ребенок. Наш ребенок.
Он поднял на нее глаза, и в них она увидела не страх, а ту самую ясность и твердость, которые покорили ее когда-то на берегу Азовского моря.
— Аннушка, — он взял ее руки, и его ладони были теплыми и надежными. — Это же прекрасно. Это... это чудо.
Слезы, которые она сдерживала все это время, хлынули из ее глаз. Она рыдала, обхватив его шею, а он прижимал ее к себе, целуя ее волосы, ее мокрые от слез щеки, шепча обрывки нежных, глупых слов.
— Я думала... я боялась, что ты... — всхлипывала она, не в силах договорить.
— Что я испугаюсь? Что увижу в этом помеху? — он отстранился и посмотрел ей прямо в глаза. — Анна, я прошел войну. Я видел смерть. И самое живое, самое настоящее, что у меня есть после всего этого — это ты. А теперь у нас будет продолжение. Наша маленькая жизнь. Это не цепь. Это самый главный наш с тобой выбор. Теперь — навсегда.
Впервые за многие недели она почувствовала, как лед внутри нее начинает таять. Не полностью, нет — тень прошлого никуда не делась, тоска по дому не утихла. Но теперь у нее появился якорь. Новый, нерушимый долг. Долг перед этим крошечным существом, растущим внутри нее.
В ту ночь они не спали. Они говорили. Говорили о будущем. Алексей с горящими глазами рассказывал, как они будут жить в отдельной квартире, как он будет учить ребенка истории, как они поедут на Кубань — не как беглецы, а как гости, как семья. Он строил планы с такой уверенностью, что она почти верила в их осуществимость.
— Но как мы справимся? — спросила она тихо. — Здесь, в Москве... У нас нет своего угла. Твоя зарплата...
— Справимся, — перебил он ее. — Я буду работать больше. Мы найдем способ. Завтра же пойду к декану, попрошу увеличить нагрузку. А потом... потом мы поедем к моим родителям. Они должны узнать. Они должны тебя принять.
Его родители. Еще один источник тихого страха для Анны. Он писал им о ней, но они ни разу не приехали, ограничиваясь краткими письмами и формальными поздравлениями. Она представляла их — столичных интеллигентов, которые вряд ли обрадуются деревенской невестке, да еще и с ребенком на руках.
Но сейчас, в свете их новой надежды, даже этот страх отступил на второй план.
Утром все изменилось. Алексей смотрел на нее так, будто видел впервые — с благоговением и новой, глубокой нежностью. Он не позволял ей носить тяжелое, сам бегал в магазин, хоть и возвращался с какими-то ненужными вещами, потому что в быту был совершенно беспомощен.
Он действительно сходил к декану и вернулся с новостью, что ему дали дополнительный курс лекций и пообещали помочь с жильем в будущем году. Мир, который еще вчера казался Анне враждебным, вдруг начал подкидывать им возможности.
Через неделю они поехали к его родителям. Они жили в старой, но просторной квартире в центре Москвы. Отец Алексея, Владимир Петрович, седовласый, суховатый мужчина в очках, профессор-историк, встретил их сдержанно-вежливо. Мать, Галина Николаевна, когда-то красивая, а теперь уставшая женщина, осмотрела Анну с ног до головы быстрым, оценивающим взглядом.
За чаем с лимоном в гостиной, пахнущей старыми книгами и лавандой, царила натянутая вежливость. Говорили о работе Алексея, о погоде, о новостях. Анна сидела с прямой спиной, чувствуя себя на экзамене.
И тогда Алексей, не дав ей возможности завести речь, положил руку ей на плечо и сказал твердо:
— Мама, папа. У нас к вам важная новость. Анна ждет ребенка. Вы станете дедушкой и бабушкой.
Галина Николаевна поперхнулась чаем. Владимир Петрович снял очки и принялся медленно их протирать.
— Ясно, — наконец проговорил он. — Поздравляю.
— Как... как так вышло? — спросила Галина Николаевна, и в ее голосе прозвучала не столько радость, сколько упрек.
— Обычным образом, мама, — холодно парировал Алексей. — Мы любим друг друга. Мы муж и жена. И мы очень счастливы.
Его тон не допускал возражений. И в этот момент Анна увидела, как взгляд Галины Николаевны смягчился. Она посмотрела на Анну не как на диковинку, а как на женщину, носящую ее внука.
— Ну что ж, — вздохнула она. — Значит, так. Тебе нужно хорошо питаться, девочка. И отдыхать больше.
Это было не восторженное принятие, но первый шаг. Мост через пропасть, которая разделяла их миры.
Возвращались они домой в приподнятом настроении. Алексей держал ее за руку, и его пальцы были сплетены с ее пальцами так крепко, будто он боялся ее отпустить.
— Видишь? — сказал он. — Все наладится. Теперь у нас есть ради чего жить. Ради кого.
Анна положила свободную руку на свой живот, где уже начинала теплиться новая жизнь. Да, теперь у нее был самый главный долг. И этот долг был не тяжким бременем, а спасением. Он связывал ее с Алексеем прочнее любых клятв, прочнее любых традиций. Он был их общим будущим. Их самой большой победой над прошлым.
***
Их сын родился в начале весны, в марте 1947 года. Роды были долгими и тяжелыми. Анна, измученная схватками, лежала в больничной палате и думала, что это расплата — за боль, которую она причинила родителям, за сломанную жизнь Николая. Но когда акушерка положила ей на грудь крошечное, сморщенное существо, которое тут же пронзительно запищало, все муки отступили.
Он был совсем маленьким, с темным пушком на голове и серыми, как у Алексея, глазами, которые уже смотрели на мир с недетской серьезностью. Алексей, стоявший у ее изголовья, бледный, с трясущимися руками, не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на сына, и по его щекам катились слезы. Впервые за все время она видела его плачущим.
— Саша, — прошептала Анна, касаясь губами мягкого темени ребенка. — Пусть зовут Саша.
Алексей кивнул, не в силах говорить.
Их жизнь после возвращения из роддома превратилась в хаотичный, лишенный сна и покоя, но безумно счастливый марафон. Комнатка в общежитии стала еще теснее, но теперь она была наполнена не только книгами, но и запахом детской присыпки, и стопками пеленок, и тихим посапыванием малыша.
Анна полностью погрузилась в материнство. Все ее страхи, тоска по дому, неуверенность в себе — все отступило перед необходимостью заботиться о ребенке. Она пеленала, кормила, укачивала Сашку с сосредоточенной, почти животной самоотдачей. В этом был ее новый долг, ее новая правда.
Алексей пропадал на работе еще больше, чтобы обеспечить семью. Он вернулся к курению, от которого когда-то отказался, и часто засиживался допоздна в университетской библиотеке. Иногда, просыпаясь ночью к ребенку, Анна видела свет под дверью и слышала его сдержанный кашель. Он старался изо всех сил, но напряжение давало о себе знать. Они почти не разговаривали, кроме бытовых тем, поглощенные заботами о сыне.
Как-то раз, когда Сашке было около трех месяцев, в дверь постучали. Анна, укачивающая на руках плачущего от колик ребенка, нехотя открыла. На пороге стояла Галина Николаевна. В руках у нее была сумка с продуктами и маленький вязаный костюмчик.
— Здравствуй, Анна, — сказала она, и ее голос прозвучал не так сухо, как обычно. — Можно?
Анна молча пропустила ее. Галина Николаевна вошла, оглядела крошечную комнату, заваленную детскими вещами, и ее лицо смягчилось.
— Дайте-ка мне его, — сказала она, протягивая руки к плачущему Сашке. — Вы устали, я вижу.
Анна, не ожидая такой прямоты, растерянно передала ей сына. Галина Николаевна, несмотря на свой аристократичный вид, оказалась на удивление опытной. Она уверенно устроила ребенка на плече, начала легонько похлопывать его по спинке и напевать что-то тихое, московской колыбельной. Сашка почти сразу утих, уткнувшись носиком в ее дорогую шерстяную кофту.
— У Алексея тоже были колики, — сказала Галина Николаевна, глядя на внука. — Я тоже ночами не спала. Это пройдет.
Она просидела у них несколько часов. Помыла посуду, сложила пеленки, показала Анне, как правильно пеленать, чтобы ребенку было удобнее. Она делала все это молча, без лишних слов, но в ее действиях была простая, бытовая забота, которая тронула Анну больше, чем любые красивые фразы.
Перед уходом Галина Николаевна надела пальто и, уже стоя в дверях, обернулась.
— Ты — молодец, Анна. Хорошая мать. Алексей... он счастлив. Я это вижу. Приходите в воскресенье на обед. Владимир Петрович купил хорошего гуся.
И она ушла. Анна стояла посреди комнаты и понимала, что только что произошло нечто важное. Лед тронулся. Ее приняли. Не как невестку, а как мать их внука, как часть семьи.
Когда вечером вернулся Алексей, усталый и помятый, она рассказала ему о визите. Он улыбнулся своей редкой, по-настоящему счастливой улыбкой.
— Гусь? От мамы? Это высший знак одобрения, — он обнял ее и прижал к себе. — Видишь? Все налаживается.
В тот вечер, уложив Сашку, они наконец-то поговорили. Не о быте, а о своем. Алексей рассказал, что его диссертация почти готова, и есть возможность получить отдельную квартиру от университета — маленькую, но свою. Анна рассказала о том, что прочла в газете о новых методах ухода за младенцами. Они смеялись над тем, как Сашка пытается схватить свою же ногу, и строили планы, как поедут летом в лес, если будет на что купить коляску.
Вдруг Алексей замолчал и посмотрел на нее серьезно.
— Аннушка, а ты... ты не жалеешь? — спросил он тихо. — О том, что мы здесь, в Москве? Что нет рядом твоих родителей?
Она посмотрела на спящего в кроватке Сашку, на его пухлые щеки и темные ресницы. Потом на Алексея — на его усталые, но любящие глаза.
— Нет, — ответила она честно. — Не жалею. Мне трудно. Иногда очень трудно и страшно. Но я не жалею. Потому что здесь мой сын. И мой муж. Это моя семья.
Он обнял ее, и они сидели так молча, слушая ровное дыхание своего ребенка. В этой тесной комнатке, среди пеленок и книг, они наконец-то обрели то, за что боролись — свое, выстраданное счастье. Хрупкое, но настоящее.
На следующее утро, разбирая почту, Алексей нашел письмо. Конверт был простой, без обратного адреса, с кубанской маркой. Он вскрыл его и пробежал глазами содержимое. Лицо его стало непроницаемым.
— От кого? — спросила Анна, кормящая Сашку.
— От твоего отца, — ответил Алексей, откладывая письмо. — Пишет, что твоя мама тяжело заболела. Просят... чтобы ты приехала.
Он посмотрел на нее. И в его взгляде был не страх, а понимание. Понимание того, что прошлое не отпускает. И что теперь им предстоит новое испытание. Возможно, самое трудное.
***
Письмо лежало между ними на столе, как обвинение. Простые, корявые буквы, выведенные рукой отца: «Мать твоя тяжело хворает. Чахотка. Просит перед смертью повидаться. Приезжай, если совесть позволяет».
Анна стояла у окна, держа на руках спящего Сашку, и смотрела на московские крыши, но видела она сейчас не их, а лицо матери — изможденное, исхудавшее, с лихорадочным блеском в глазах.
— Я должна поехать, — тихо сказала она, не оборачиваясь.
— Я понимаю, — ответил Алексей. Он подошел к ней, положил руку ей на плечо. — Но ты понимаешь, что это может быть ловушка? Твой отец... Николай... Они могут просто хотеть вернуть тебя. Не отпустить обратно.
— Она умирает, Алексей! — голос Анны дрогнул. — Мама умирает. И я не видела ее два года. Я не могу не поехать. Даже если это ловушка.
Он обнял ее и ребенка, прижал к себе.
— Тогда мы поедем вместе. Всей семьей.
— Нет! — она резко вырвалась. — Нет, Алексей. Ты не можешь. Отец... он может... Я не знаю, что он может сделать. Это слишком опасно. Я поеду одна. С Сашкой. Она должна увидеть внука.
Он хотел спорить, но увидел решимость в ее глазах и понял, что это бесполезно. Эта поездка была ее личным испытанием, ее покаянием и ее долгом.
Через три дня она уже сидела в поезде, увозящем ее на юг. Сашка, завернутый в полдюжины одеял, мирно посапывал у нее на руках. Сердце Анны бешено колотилось, сжимаясь то от страха, то от предвкушения встречи с родными местами.
Когда поезд подошел к станции, ее охватила паника. Она вышла на перрон, и знакомый запах степного ветра, смешанный с ароматом полыни и нагретой солнцем земли, ударил ей в голову, вызвав головокружение. Все было таким же и таким другим.
Она наняла подводу и поехала в хутор. Чем ближе они подъезжали, тем сильнее сжималось ее сердце. Вот и их хутор. Вот улица, где она бегала ребенком. Вот дом Николая — новый, с резными ставнями. А вот и их родная хата.
Она сошла с подводы, сжимая в руках Сашку, и медленно пошла к калитке. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она толкнула калитку, и та с знакомым скрипом отворилась.
Во дворе было пусто. Только куры копошились у забора. Она сделала несколько шагов и замерла. Из хаты вышел Иван. Он постарел, поседел, сгорбился. Увидев ее, он остановился как вкопанный. Его лицо не выражало ничего, кроме усталой горечи.
— Приехала, — сказал он глухо. — Опозорила нас, а теперь приехала.
— Батько... — начала она, но он резко мотнул головой.
— Мать внутри. Ей хуже. Иди к ней.
Анна прошла в хату. Воздух внутри был тяжелым, пах лекарствами и болезнью. На кровати у печи лежала Мария. Анна едва узнала ее — от цветущей, полной силы женщины осталась лишь тень, обтянутая желтоватой кожей.
— Мамо... — прошептала Анна, опускаясь на колени у кровати.
Мария открыла глаза. Сначала в них было лишь страдание, потом — недоверие, а потом — бесконечная нежность.
— Доченька... — ее голос был хриплым, едва слышным. — Это ты? Не привиделось?
— Я, мамо, я. Я приехала. Вот, посмотри... — Анна поднесла к ней Сашку. — Твой внук. Сашка.
Слезы медленно потекли из глаз Марии. Она дрожащей рукой потянулась к ребенку, коснулась его щеки.
— Внучок... — прошептала она. — Спасибо, дочка... что привезла.
Она провела у постели матери несколько часов, держа ее за руку, рассказывая о Москве, об Алексее, о их жизни. Мария слушала, слабо улыбаясь, и в ее глазах читалось прощение и покой.
Вечером, когда Мария уснула, Анна вышла во двор. Иван сидел на завалинке и курил.
— Батько, — подошла она к нему. — Прости меня. Я знаю, что опозорила тебя. Но я счастлива. По-настоящему.
Иван молча смотрел куда-то в сторону степи. Потом тяжело вздохнул.
— Знаю, что счастлива. По глазам видно. Не такая ты стала, как раньше. Повзрослела. — он помолчал. — Коля... он женился. Месяц назад. На вдове из соседнего хутора. Хорошая женщина. Детей у нее двое. Он, кажется, успокоился.
Облегчение волной накатило на Анну. Значит, Николай нашел свой покой.
— Он здесь? — тихо спросила она.
— В станицу уехал по делам. Специально, наверное, чтобы не встречаться. Не хочет, видно, бережет свою новую жизнь.
Они помолчали.
— Останешься? — вдруг спросил Иван, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, почти мольба.
Анна посмотрела на него, на его согбенную спину, на седые виски, и сердце ее облилось кровью. Но она покачала головой.
— Нет, батько. Мой дом теперь там. Мой муж. Моя жизнь. Но я буду писать. И приезжать. Часто. Обещаю.
Иван кивнул, снова уставившись в степь. Он понял. Его дочь действительно выросла и ушла в свою жизнь. Навсегда.
На следующее утро Марии стало заметно лучше. Она даже села в постели и сама покормила Сашку с ложечки размоченным хлебом. Казалось, встреча с дочерью и внуком дала ей новые силы.
Анна провела в хуторе еще три дня. Она ходила по знакомым местам, дышала родным воздухом и прощалась. Прощалась со своей старой жизнью, с девочкой, которой она была когда-то.
Когда она уезжала, Иван вышел проводить ее до околицы. Он молча стоял, пока подвода не тронулась, а потом поднял руку в прощальном жесте. И в этом жесте было не проклятие, а благословение.
Анна ехала обратно в Москву, держа на руках спящего сына, и смотрела на убегающую степь. В ее сердце была боль от расставания и горечь от того, что она увидела свою мать такой больной. Но была и странная, горькая радость. Она смогла вернуться. Смогла посмотреть в глаза своему прошлому. И она была готова вернуться в свое настоящее. К Алексею. К их общей жизни.
Она знала, что теперь ничто не сможет сломать их. Ни расстояние, ни прошлое, ни тени былых обид. Они прошли через самое трудное и выстояли.
***
1975 год. Москва.
Анна стояла перед зеркалом в своей спальне, поправляя платье. Не черное, траурное, а темно-синее, элегантное, какое купил ей Алексей к защите его очередной монографии. Сегодня был важный день — свадьба их Сашки.
Она поймала свое отражение — женщина лет пятидесяти, с проседью в темных волосах, но все еще прямая и статная. В глазах, помимо возрастной мудрости, жила все та же глубокая, спокойная радость. Радость человека, который прошел через многое и нашел свой покой.
За эти годы многое изменилось. Мария так и не оправилась от чахотки. Она умерла через полгода после того визита Анны, но умерла спокойно, примирившись с дочерью и благословив внука. Иван пережил ее на два года. Он так и не смог до конца простить Анну, но в его последнем письме были строки: «Рад, что ты счастлива. Береги семью».
Алексей стал известным историком, профессором. Их жизнь наладилась — они получили отдельную квартиру, сначала малогабаритную, а потом и просторную, в новом доме. Сашка рос смышленым мальчиком, впитав в себя и степную мудрость матери, и интеллигентность отца. Сейчас он заканчивал медицинский институт и женился на однокурснице, милой девушке Кате.
Анна так и не стала москвичкой в полном смысле слова. Она работала медсестрой в поликлинике, и в ней всегда чувствовалась та самая казачья стать и внутренняя сила. Она научилась жить в этом городе, не предавая себя. И Алексей любил ее именно такой — настоящей.
Дверь в спальню открылась, и вошел Алексей. В его рыжих волосах было много седины, лицо покрыли морщины, но глаза, серые и ясные, смотрели на нее с той же нежностью, что и тридцать лет назад на берегу Азовского моря.
— Ты прекрасна, — сказал он просто, подходя к ней и кладя руки ей на плечи. — Совсем как тогда.
— Старая уже, — улыбнулась она, поворачиваясь к нему.
— Нет. Прошедшая через все и оставшаяся собой. Самая красивая женщина на свете.
На свадьбе было многолюдно. Коллеги Алексея, друзья Сашки, родственники Кати. Галина Николаевна и Владимир Петрович, уже очень пожилые, сияли, глядя на внука. Прошлое осталось далеко позади, стертое годами, прощением и простым человеческим счастьем.
Во время застолья, когда все уже были достаточно расслаблены и веселы, к Анне подошел один из гостей — пожилой, грузный мужчина с орденскими планками на пиджаке. Она не сразу узнала его. Но когда он заговорил, ее сердце на мгновение замерло.
— Здравствуй, Анна.
Это был Николай. Постаревший, поседевший, с тем же шрамом на щеке, но с совершенно другими глазами — спокойными, уставшими, без тени былой ярости или боли.
— Николай... — она встала, чувствуя, как дрожат колени. — Ты как...
— В Москве проездом. С внуком. Он тут в институте учится. Услышал про свадьбу, решил зайти. Поздравить.
Они стояли и молча смотрели друг на друга. Две жизни, две судьбы, которые когда-то столкнулись так трагически.
— Я... я слышала, ты женился, — наконец проговорила Анна. — У тебя своя семья.
— Да, — кивнул он. — Жена — хорошая женщина. Дети. Внуки. Жизнь состоялась. — Он помолчал, глядя куда-то мимо нее. — И у тебя, я вижу, тоже.
Он посмотрел на Алексея, который разговаривал с сыном и невесткой, и в его взгляде не было ни ненависти, ни обиды. Лишь принятие.
— Знаешь, Анна, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Я тогда, на свадьбе... я тебя чуть не убил. И его. Ненависть душила. А потом... потом время прошло. Боль притупилась. И я понял одно: ты была права. Нельзя жить с нелюбимым человеком. Это медленная смерть. Ты нашла в себе смелость уйти. А я нашел в себе смелость отпустить. Хотя и не сразу.
Слезы выступили на глазах у Анны. Она никогда не думала, что услышит от него такие слова.
— Прости меня, Коля, — прошептала она. — Я никогда не хотела причинить тебе боль.
— Я знаю. Судьба, наверное, такая у нас была. Не судьба. — Он тяжело вздохнул. — Ну, ладно. Поздравляю с сыновним праздником. Будьте счастливы. Вы заслужили.
Он кивнул ей и, развернувшись, пошел к выходу, не оглядываясь. Анна смотрела ему вслед и понимала, что последняя цепь, связывавшая ее с прошлым, наконец-то разорвана. Навсегда.
Поздно вечером, когда гости разошлись, а молодые уехали, они с Алексеем остались вдвоем в своей тихой квартире. Они сидели на кухне, пили чай и смотрели в окно на ночную Москву.
— Николай был, — сказала Анна.
— Я видел, — кивнул Алексей. — Здорово вы поговорили?
— Да. Очень. Он... простил меня. И себя, наверное.
Алексей взял ее руку в свою. Его ладонь была такой же теплой и надежной, как и три десятилетия назад.
— Вся жизнь прошла, — задумчиво проговорил он. — Война, побег, Москва, трудности, радости... Сашка... И знаешь, о чем я думаю? Я думаю, что если бы мне снова пришлось выбирать, я бы все сделал точно так же. Нашел бы тебя на том берегу. Увез бы с той свадьбы. Прошел бы через все эти трудности. Ради этих минут. Ради того, чтобы сидеть с тобой здесь и сейчас и знать, что ты — моя. Навсегда.
Анна смотрела на его лицо, освещенное мягким светом лампы, и чувствовала, как переполняется любовью и благодарностью. Да, они заплатили высокую цену за свое счастье. Боль, отчуждение, чувство вины, годы трудностей... Но все это оказалось ценным. Стоило того.
Они пожертвовали многим, но обрели главное — право быть вместе. Право на свою любовь. И теперь, на закате своих дней, они могли с уверенностью сказать, что их жизнь была настоящей. Что они не сломались. Что их любовь выстояла против всего. Против войны, против традиций, против времени.
— Я тоже ни за что бы не выбрала другой путь, — тихо сказала она. — Только этот. Только с тобой.
Они сидели, держась за руки, и за окном горели огни большого города, который когда-то был чужим и страшным, а теперь стал их домом. Их крепостью. Их счастьем.
И в этой тишине, в этом покое, было все: и отголоски далекого выстрела на берегу моря, и скрип калитки родного дома, и первый крик сына, и слова прощения, прозвучавшие сегодня. Вся их жизнь. Долгая, трудная, но бесконечно их собственная.
Рекомендую вам почитать также рассказ: