Ветер с Азовского моря приносил соленые брызги прямо в лицо, смешиваясь со слезами, которые Анна даже не пыталась сдерживать. Сегодня пришла похоронка на старшего брата. Она шла, не разбирая дороги, и не знала, что этот день переломит её жизнь, подарив самую большую любовь и самую страшную боль.
Ветер с Азовского моря приносил соленые брызги прямо в лицо, смешиваясь со слезами, которые Анна даже не пыталась сдерживать. Сегодня пришла похоронка на старшего брата. Петро, веселый и сильный, который всего год назад учил ее ловить рыбу в этих самых водах... Теперь его не стало. Земля, обильно политая кровью, не хотела отпускать ни своих защитников, ни захватчиков. Где-то совсем близко, за холмами, грохотали орудия — шли бои за освобождение Кубани, и каждый день мог стать последним для кого-то еще.
Анна шла по берегу, не разбирая дороги. Ноги в стоптанных постолах сами несли ее вперед, а в ушах стоял материнский плач, от которого сжималось сердце. Она хотела кричать, но лишь стискивала зубы, смотря на серые, неспокойные волны. Война безжалостно входила в каждый дом, в каждую судьбу, не спрашивая разрешения.
Внезапно ее взгляд упал на темное пятно у самой кромки воды, почти скрытое чахлым кустарником. Поначалу она подумала, что это тело — такое зрелище стало, увы, привычным. Но что-то заставило ее подойти ближе. И она увидела его.
Молодой мужчина в изодранной, почерневшей от грязи и крови гимнастерке лежал лицом вверх, его глаза были закрыты, а губы побелели от боли. Рыжие волосы слиплись на лбу, а рука судорожно сжимала приклад разбитого автомата. Он дышал — прерывисто, хрипло, и по едва заметному движению груди Анна поняла, что он еще жив.
Сердце ее заколотилось, выстукивая странную смесь страха и надежды. «Красноармеец», — мелькнуло в голове. Вокруг могли быть немцы. Любой шорох мог выдать его, выдать ее.
— Эй, — прошептала она, опускаясь на колени и осторожно дотрагиваясь до его плеча. — Ты слышишь меня?
Мужчина не ответил, лишь губы его задрожали. Из-под застывшей корки крови на его боку сочилась алая струйка. Он истекал кровью. И он был горячий, как огонь.
В голове у Анны пронеслись отрывочные мысли: «Нужно нести. Но куда? Домой. А если немцы найдут? Всю семью расстреляют... Но оставить здесь — значит убить самой».
И вдруг, совсем близко, послышались гортанные голоса и лай немецкой овчарки. Ледяной ужас сковал ее тело. Враги были уже здесь, в нескольких сотнях шагов, и шли вдоль берега.
Инстинкт самосохранения кричал бежать, спрятаться, забыть обо всем. Но Анна посмотрела на бледное, искаженное страданием лицо незнакомца и приняла решение. С силой, о которой сама не подозревала, она перевернула его на здоровый бок, подхватила под мышки и, согнувшись в три погибели, потащила к спасительным зарослям камыша, что стеной поднимались чуть поодаль.
Каждый шаг давался с невероятным трудом. Он был тяжелым, безжизненным грузом. Колючки царапали руки и лицо, ноги вязли в прибрежном иле. Она слышала, как голоса становились все ближе, слышала, как собака тревожно заскулила, учуяв кровь. Они шли по следу.
Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Еще немного, и их найдут. В отчаянии она увидела почти незаметный разлом в камышовой стене — узкую, заросшую тропу, ведущую вглубь плавней. Собрав последние силы, она втянула раненого в эту щель, и они оба рухнули в грязную, холодную воду, скрытые от глаз густой растительностью.
Немцы прошли в нескольких метрах от них. Анна, прижимая к себе горячее тело бойца, замерла, боясь дышать. Его лицо уткнулось в ее плечо, и она чувствовала его прерывистое, хриплое дыхание. Пахло порохом, кровью и мужским потом. Этот запах навсегда врезался в ее память.
Когда шаги стихли, она снова поползла, уже не разбирая пути, зная лишь одно — нужно добраться до дома. До хаты своих родителей, что стояла на отшибе, у самого леса.
Добралась она уже затемно, вся в грязи, с трясущимися от напряжения руками. Дверь отворила ее мать, Мария, и ахнула, увидев дочь, волочащую окровавленного солдата.
— Господи, дочко! Что ты наделала? — в ужасе прошептала она.
— Живой, мамо, он живой, — выдохнула Анна и потеряла сознание прямо на пороге.
Очнулась она уже на своей кровати. Первым, что она увидела, было суровое лицо отца, Ивана. Он молча курил самокрутку, глядя на незнакомца, которого они с Марией уже успели перенести на лавку и перевязали его рану.
— Немцы в хуторе, — мрачно сказал Иван. — Ищут наших. Утром будут обходить дома.
В хате повисла гнетущая тишина. Выдать раненого бойца — значило предать. Спасать — рисковать всеми.
— Он дышит, батько, — тихо сказала Анна, поднимаясь с кровати. — Не можем же мы его...
— Знаю, — резко оборвал ее отец. — В погребе, за картошкой, есть ниша. Туда. А ты, — он посмотрел на Анну, — если спросят, ничего не видела и не слышала. Поняла?
В ту ночь они не сомкнули глаз. Рано утром, как и предсказывал Иван, в дверь постучали. Два немецких солдата и полицай из местных. Анна стояла, прислонившись к печи, пытаясь скрыть дрожь в коленях. Она молилась, чтобы раненый не издал ни звука.
Немцы обыскали хату, тыкали штыками в сено, заглянули в погреб, но тайник не нашли. Уходя, один из них, молодой белобрысый фельдфебель, остановился перед Анной.
— Девушка, — сказал он ломаным русским, глядя на ее бледное, но прекрасное лицо, обрамленное темными волосами. — Если увидишь русского солдата, скажешь нам. Иначе... — Он не договорил, лишь провел пальцем по горлу и ухмыльнулся.
Анна молчала, глядя ему в спину. А потом опустила глаза и увидела на земляном полу у печки маленькое пятно крови. Темное, почти черное. След, который она не заметила, когда заносила его. Ей стало дурно. Но немцы уже ушли.
Опасность миновала. На время.
Когда стемнело, они с отцом вынесли бойца из погреба и перенесли его на запечье. Мария поила его горячим травяным отваром с ложечки. Мужчина бредил, вскрикивал, звал кого-то. Анна сидела рядом, вытирала ему лицо мокрой тряпицей, смотрела на его высокий лоб, темные ресницы, на упрямый завиток волн, падающих на лоб.
В ту первую ночь, когда жар стал спадать и он наконец погрузился в тяжелый, но мирный сон, он открыл глаза. Ясные, серые, как осеннее море перед штормом. Он посмотрел на Анну, сидевшую у его постели, и слабая улыбка тронула его бледные губы.
— Спасибо, сестричка, — прошептал он хрипло. — Алексей меня... Лейтенант Алексей Волков.
И в тишине казачьей хаты, под присмотром сурового Ивана и заботливой Марии, между раненым лейтенантом Алексеем и молодой казачкой Анной началась их история. История, которой суждено было продлиться всего две недели. Но эти две недели перевернут всю ее жизнь.
***
Жар спадал медленно, будто нехотя отступая от тела Алексея. Три дня и три ночи Анна практически не отходила от него, меняя прохладные компрессы, по капле вливая в его пересохшие губы отвар из целебных трав, который готовила Мария. Казачка знала секреты врачевания, передававшиеся из поколения в поколение, и теперь все ее умения были направлены на спасение бойца.
На четвертый день кризис миновал. Алексей пришел в себя по-настоящему. Его серые глаза, больше не затуманенные жаром, с любопытством и благодарностью осматривали низкую белую хату с глиняным полом, вышитые рушники на стенах, темные от времени лики икон в красном углу.
— Где я? — его голос, еще слабый, но уже обретший твердость, прозвучал громко в утренней тишине.
— В безопасности, сынок, — отозвалась Мария, подходя к нему с миской дымящегося бульона. — Это наш дом. Хутор Степной. Моя дочь Анна нашла тебя на берегу.
Алексей медленно перевел взгляд на девушку, сидевшую на табурете у печи. Он узнал ее — то самое лицо, что являлось ему в бреду, как ангел-спасительница среди кошмара войны.
— Значит, это не сон, — тихо сказал он. — Я помню твои глаза.
Анна покраснела, опустив взгляд на свои руки. Внутри у нее все перевернулось от его слов.
Так начались те самые две недели, которые навсегда останутся в ее памяти как отдельная, выхваченная из времени жизнь. Дни текли медленно и напряженно. Каждое утро начиналось с тревоги: Иван уходил на разведку, чтобы проведать, не появились ли снова немцы в округе. Возвращался он мрачный, сообщая кратко: «Пока тихо» или «Идут бои за станицу, далеко».
Анна ухаживала за Алексеем. Сначала молча, сосредоточенно, преодолевая смущение. Потом между ними стали возникать редкие, осторожные разговоры.
— Ты откуда, Алексей? — спросила она как-то раз, перевязывая его рану. Шрам на его боку был страшным, но заживал на удивление быстро.
— Из Москвы, — ответил он, стараясь не морщиться от боли. — Студент-историк. Ушел на фронт в первые дни. А ты? Здесь родилась?
— Здесь, — кивнула Анна. — Никуда отсюда и не выезжала. Отец говорит, кубанская земля — она как вторая кожа, не отдерешь.
Он смотрел на ее руки — сильные, работящие, но с удивительно изящными пальцами, и думал, что никогда не встречал такой сочетания силы и нежности.
Они говорили о разном. Он рассказывал ей о Москве — о широких проспектах, о лекциях в университете, о книгах, которые она никогда не читала. Она слушала, раскрыв рот, и для нее открывался целый новый мир, существовавший где-то далеко, за линией фронта, за грохотом снарядов.
Она же рассказывала ему о своем — о степи, пахнущей полынью и чабрецом, о табунах лошадей, о том, как в детстве училась скакать без седла, о традициях своего казачьего рода, о брате Петро, который не вернулся...
В один из таких вечеров, когда она говорила о брате, голос ее дрогнул, и на глаза навернулись слезы. Алексей молча протянул руку и накрыл своей ладонью ее пальцы. Это был первый раз, когда они прикоснулись друг к другу не по необходимости.
— Он погиб за Родину, Анна. Как и мои друзья. Мы должны дожить ради них, — сказал он тихо. Его ладонь была теплой и шершавой. И невероятно твердой. — Чтобы у их смерти был смысл.
Иван, наблюдавший за ними из своего угла, хмурился и что-то бормотал себе под нос, но не вмешивался. Мария же, украдкой смахивая слезу, лишь тихо вздыхала. Она видела, что происходит между молодыми людьми, и сердце ее сжималось от предчувствия.
Как-то раз, когда Алексей уже начал потихоньку вставать с постели и даже выходить во двор, чтобы посидеть на завалинке, они остались одни. Иван ушел проверять капканы, а Мария — к соседке, обменивать соль на муку.
Анна сидела на лавке, чистя картошку. Алексей стоял у окна, глядя на степь, золотую от цветущих одуванчиков.
— Я, наверное, никогда не видел ничего красивее, — сказал он вдруг.
Анна подняла на него глаза. Солнце играло в его рыжих волосах, делая их похожими на медь.
— Наш край и правда хорош, — согласилась она.
— Я не про степь, Анна, — он обернулся, и его взгляд был таким прямым и ясным, что у нее перехватило дыхание. — Я про тебя.
Он подошел к ней, шаг его был еще немного неуверенным, но твердым. Он опустился перед ней на одно колено, взяв ее руки, испачканные картофельным соком.
— Эти две недели, что я здесь, стали для меня самым мирным временем за всю войну. Ты стала для меня этим миром. Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, доживу ли до Победы. Но я знаю, что если останусь жив, то вернусь за тобой. Обязательно вернусь.
Он не говорил о любви. Это слово было слишком большим и пафосным для тихой хаты, пахнущей хлебом и лекарственными травами. Но в его словах было что-то более весомое — обещание. Обещание, данное перед лицом возможной смерти.
Анна не смогла ничего сказать. Она лишь смотрела на него, на его серьезное, исхудавшее лицо, на глаза, видевшие столько ужаса, а теперь смотрящие на нее с такой надеждой и нежностью. И кивнула. Медленно, почти невероятно. А потом ее пальцы сжали его ладонь в ответ.
В тот вечер, когда родители уснули, они тайком вышли во двор. Ночь была теплой, звездной. Где-то далеко, на западе, все еще полыхали зарницы — то не гроза, то был бой. Но здесь, над их головами, стояла тихая, ясная кубанская ночь.
— Я вернусь, — снова сказал Алексей, стоя так близко, что она чувствовала тепло его тела. — Жди меня.
— Буду ждать, — прошептала она в ответ. И это было ее обещание. Единственное, что она могла ему дать.
На следующее утро пришел Иван с вестями. Фронт уходил дальше на запад. Наши части прорвали оборону. Алексей, окрепший и почти здоровый, понял все без слов. Он посмотрел на Ивана, потом на Марию, и наконец его взгляд остановился на Анне.
— Мне пора, — сказал он просто. — Мне нужно догонять своих.
Мария, плача, собрала ему узелок с хлебом и салом. Иван молча пожал ему руку, и в его суровом взгляде читалось уважение.
Анна проводила его до околицы, до того самого места, где начиналась степная дорога. Он был снова в своей поношенной гимнастерке, на плече — вещмешок, в руках — подобранный на поле боя и починенный отцом автомат.
Он обернулся, посмотрел на нее, словно желая запечатлеть в памяти каждую черточку ее лица, освещенного утренним солнцем. Потом резко развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Она стояла и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в мареве, поднимающемся от нагретой земли.
Он не поцеловал ее тогда. Только взял за подбородок и посмотрел в глаза. Так крепко и глубоко, что этот взгляд она будет помнить все последующие годы. Взгляд-обещание. Взгляд-прощание.
А потом он ушел. А она осталась. С тихой болью внутри и с одной-единственной надеждой, которая согревала ее все оставшиеся дни войны. Он вернется.
***
Год 1945-й. Победа. Она пришла в хутор Степной не только громкими криками «Ура!» из репродуктора, слезами радости и салютом из всего, что могло стрелять, но и тихим, пронзительным горем — для тех, чьи сыновья, мужья и отцы остались на полях сражений. Для Анны это была еще и горькая, выстраданная надежда. Война кончилась. Теперь он может вернуться.
Письма от Алексея приходили редко, от него не было вестей с самого конца сорок четвертого. Последнее, что она получила, было короткое: «Идем на запад. Жди. Твой Алексей». Она ждала. Каждый день, выходя за калитку, она подолгу смотрела на дорогу, вглядываясь в каждую одинокую фигуру. Месяц, второй, третий... Прошел уже почти год после Победы, а его все не было.
Сердце ее сжималось от тревоги. Возможно, он не успел, не дошел, остался там, на одной из безымянных высот... Но она гнала эти мысли прочь. Она верила в его обещание.
Тем временем жизнь в хуторе потихоньку налаживалась. Возвращались фронтовики — израненные, повзрослевшие, но живые. Среди них был и Николай, сын соседа, ровесник ее погибшего брата Петро. Они вместе росли, играли в казаков-разбойников, а потом Николай, румяный и крепкий парень, ухаживал за ней перед самой войной. Она тогда отшучивалась, не воспринимая его всерьез.
Теперь он вернулся героем — с орденом Красной Звезды на выцветшей гимнастерке и со шрамом через всю щеку. И он снова стал приходить к ним в дом. Сначала просто так, поговорить с отцом, вспомнить Петро, потом — все чаще, задерживаясь, бросая на Анну долгие, оценивающие взгляды.
Однажды вечером Иван, раскуривая свою вечную самокрутку, сказал напрямую:
— Дочка, Коля — парень хороший. Из наших. Землю знает, работящий. Герой. За него замуж идти — честь для любой казачки. Семья у них крепкая. Говорит, с детства тебя любит.
Анна похолодела.
— Батько... Я... не могу.
— Почему? — отец нахмурил густые седые брови.
— Я жду другого. Алексея. Ты же помнишь.
Иван с силой стукнул кулаком по столу, так что задребезжала посуда.
— Какого еще Алексея?! Москвича какого-то проходимца! Воевал — и слава Богу. А теперь ему и дорога туда, в свою столицу. Забыл он тебя уже, дурочка! А тут свой, проверенный человек. Николай — мужчина, он тебя и детям, и хозяйству научит. А тот... интеллигент хлюпавый.
— Он не хлюпавый! Он лейтенант! Он обещал вернуться! — вспылила Анна, впервые в жизни повысив голос на отца.
— Обещал! — передразнил ее Иван. — Война кончилась, а его нет! Я не позволю, чтобы моя дочь увязывала жизнь с чужаком, с человеком без роду, без племени! Ты выйдешь за Николая. Я уже дал слово его отцу.
В глазах у Анны потемнело. «Дал слово» — в их мире, мире казачьих традиций, это значило больше, чем любая официальная бумага. Перечить отцу, ослушаться воли родителя — это было немыслимо, это было грехом, на который не могла пойти ни одна уважающая себя девушка.
Мария, видя ее отчаяние, тихо плакала по ночам и уговаривала муча:
— Иван, не дави на дитя. Может, и правда тот Алексей...
— Молчать! — рычал отец. — Решено. И не смей мне перечить.
Давление нарастало. Приходил и сам Николай. Он не был плохим человеком. Он смотрел на Анну с обожанием и надеждой, рассказывал, как построит для нее новый дом, как они будут вместе поднимать хозяйство. Он был частью ее мира, плотью от плоти этой земли. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. Но не чувствовала того трепета, той огненной молнии, которая пронзила ее два года назад.
Она металась. Долг перед родителями, перед традицией, уважение к Николаю-герою — все это давило на нее несокрушимой тяжестью. А в сердце жила лишь одна, угасающая с каждым днем надежда.
И вот однажды утром Николай пришел с официальным предложением. Сидя за столом, под портретом Сталина, он говорил с Иваном о дележе земли, о приданом. Анна стояла у печи, и ей казалось, что все это происходит не с ней. Она смотрела в окно, на ту самую дорогу, и мысленно умоляла: «Появись. Сейчас же появись. Ради всего святого».
Но дорога была пуста.
В тот вечер, когда Николай ушел, Иван сказал коротко:
— Свадьба будет через неделю. Готовься.
И в ее душе что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно. Надежда умерла. Она поняла, что отец прав — Алексей забыл ее, погиб или просто не счел нужным вернуться в далекий кубанский хутор. Ее долг теперь — быть опорой родителям, продолжить род, стать женой достойного человека.
Она перестала выходить на дорогу. Перестала ждать. Она покорилась. В ее глазах, всегда таких ярких и живых, поселилась тихая, покорная грусть. Она стала помогать матери шить себе свадебное платье из белого парашютного шелка, который Николай добыл где-то в Германии. Оно было красивым, модным, но когда она его примерила, то не увидела в своем отражении невесты. Видела лишь актрису, готовящуюся к чужой пьесе.
Наступило утро свадьбы. Хутор ликовал. Первая за долгие годы настоящая свадьба! Столы накрыли прямо во дворе, на длинных досках, положенных на козлы. Гуляли все. Анна в своем белом платье, с венком из полевых цветов на голове, сидела рядом с женихом. Николай сиял, он был счастлив. Он пил горилку, пел казачьи песни и с гордостью смотрел на свою избранницу.
Анна старалась улыбаться. Она выполняла все обряды — кланялась гостям, пила из общей чарки, проходила через «ворота» из сабель. Но внутри у нее была пустота. Она мысленно прощалась с девичьими мечтами, с тем рыжим лейтенантом с глазами цвета осеннего неба, который забрал с собой ее сердце.
И вот настал самый главный момент. Священника в хуторе не было, и обряд проводил старейшина — дед Степан. Он взял руки Анны и Николая, чтобы соединить их, и начал говорить древние слова о долге, верности и крепкой семье.
В этот самый миг, над общим гулом и песнями, послышался отдаленный, но четкий звук мотора. Редкий для их мест звук автомобиля. Сначала на него не обратили внимания, но мотор заурчал все ближе и наконец стих прямо за калиткой.
Все обернулись. В раскрытые ворота въехал покрытый пылью армейский «Виллис». А из него, медленно, как во сне, вышел человек. Высокий, худощавый, в новенькой офицерской форме с погонами капитана. На его груди поблескивали ордена. А в руках он сжимал небольшой букетик алых маков.
Он снял фуражку. И все увидели его рыжие волосы, выгоревшие на солнце, и его глаза — серые, ясные, как тогда, два года назад. Он стоял у ворот и смотрел прямо на Анну в ее свадебном платье.
Гробовая тишина повисла над праздничным двором. И сквозь эту тишину прозвучал его голос, который она слышала столько раз в своих мечтах. Тихий, но долетевший до каждого:
— Анна... Я, кажется, опоздал?
Время остановилось. Свадьба, гости, жених, отец — все поплыло в мареве. Она видела только его. Своего Алексея. Вернувшегося. Свое обещание, которое оказалось не пустым звуком.
И в этот миг ее покорность, ее долг, ее смирение — все это рухнуло. Перед ней стоял мучительный выбор, от которого зависела вся ее дальнейшая жизнь.
***
Тишина во дворе была оглушительной. Она длилась, возможно, всего несколько секунд, но для Анны показалась вечностью. Она видела только Алексея. Его глаза, такие же ясные и твердые, как и в день их прощания, теперь были полены невыразимой боли и вопроса. Он стоял, не двигаясь, с букетом алых маков в руке — немым укором ее свадебному наряду.
Первым опомнился Николай. Он резко встал, отодвинув скамью, которая с грохотом упала на землю. Его лицо, еще секунду назад сияющее счастьем, исказилось гримасой ярости и неверия.
— Ты кто такой? — его голос, хриплый от выпитого и гнева, прозвучал как выстрел. — И что тебе здесь нужно?
Алексей не отвечал. Его взгляд был прикован к Анне. Он видел ее бледное, испуганное лицо, ее дрожащие руки, ее глаза, в которых читался ужас перед свершившимся и немой вопрос.
— Я... я вернулся за тобой, Анна, — снова сказал он, игнорируя Николая. — Как и обещал.
В толпе гостей поднялся ропот. Кто-то вскрикнул, кто-то начал возмущенно шептаться. Иван, багровея, поднялся с места.
— Убирайся отсюда! — прогремел он. — Не позорь мою дочь и наш род! Видишь — у нее сегодня свадьба! Она счастлива!
«Счастлива...» Это слово прозвучало для Анны как приговор. Она посмотрела на Николая — на его сжатые кулаки, на шрам на щеке, который теперь пылал багровым румянцем. Он был частью ее мира, ее плоти и крови. Отказаться от него — значит отречься от всего, что она знала: от семьи, от традиций, от уважения всего хутора.
А потом она посмотрела на Алексея. На его худое, вымученное лицо, на его форму, пахнущую не степью и хлебом, а войной и дорогой. Он был чужаком. Мечтой. Безумием.
Но в этом безумии была правда. Та самая правда, которую она хранила в сердце все эти два года.
— Анна, — тихо, но очень четко сказал Алексей, перекрывая нарастающий гул. — Ты помнишь наше обещание? Ты ждала меня. Я шел к тебе через всю войну. Через смерть. Через боль. Я пришел. Выбор за тобой.
Он протянул ей руку. Руку, в которой не было букета, а была лишь эта немое предложение. Уйти. Сейчас. Бежать.
Сердце Анны рванулось к нему. Вся ее покорность, все ее долготерпение, вся выстраданная покорность судьбе — все это рассыпалось в прах в один миг. Она поняла, что если сейчас останется, то умрет. Умрет духовно, превратится в тень, в покорную жену героя, в которую она не могла и не хотела превращаться.
— Дочка! — сурово сказал Иван, и в его голосе прозвучала сталь. — Сядь на место. Ты совершила выбор. Ты дала слово перед лицом Бога и общины.
Николай шагнул к Алексею.
— Убирайся, пока цел, столичная шпана, — прошипел он. — Она моя жена.
— Она ничья, пока не сделала свой выбор, — холодно парировал Алексей. Его взгляд все еще был прикован к Анне. — Анна...
И она сделала его. Это был не разумный выбор, не взвешенный поступок. Это был взрыв, освобождение.
Она резко дернула с головы венок и швырнула его на землю. Белое платье, символ ее вынужденного согласия, вдруг стало невыносимым грузом.
— Прости, батько... Прости, мамо... — ее голос дрожал, но звучал твердо. — Прости, Коля... Но мое сердце не здесь.
И она побежала. Мимо ошеломленного отца, мимо протянувшей к ней руки Марии, мимо Николая, который попытался схватить ее за рукав, но лишь оторвал кусок шелковой ткани. Она бежала к Алексею, к его протянутой руке, к своей судьбе.
— Нет! — заревел Иван.
— Держите ее! — крикнул кто-то из гостей.
Но было уже поздно. Ее пальцы сомкнулись на руке Алексея. Его ладонь была твердой и надежной, точно такой, какой она запомнила ее два года назад.
Николай, с лицом, искаженным бешенством, рванулся к ним, но Алексей резко оттолкнул его свободной рукой. Тот, не ожидая такого, отлетел к столу, опрокинув его вместе с яствами и горилкой.
— Быстро, в машину! — скомандовал Алексей, вталкивая Анну в «Виллис».
Он вскочил за руль, резко завел мотор и, не дав опомниться никому, дал по газам. «Виллис» рванул с места, поднимая облако пыли, и выскочил за ворота.
Позади остался кричащий, перевернутый мир ее прошлой жизни. А впереди, в сгущающихся сумерках, была неизвестность. Но Анна не оглядывалась. Она смотрела на профиль Алексея, освещенный приборной панелью, на его твердый подбородок и сжатые губы. Она сделала это. Она переступила через все. И сейчас, когда адреналин начал отступать, ее охватила странная, пугающая и одновременно упоительная свобода.
Они мчались по степной дороге, оставляя за собой хутор, где ее теперь наверняка проклинали, где ее имя станет позором для семьи.
— Куда мы? — тихо спросила она, едва выговаривая слова из-за того, что сердце колотилось где-то в горле.
— В Краснодар, — ответил Алексей, не отрывая глаз от дороги. — А потом... в Москву. Если ты не передумала.
Она посмотрела на него. На его сильные руки, уверенно держащие руль. На его глаза, в которых отражались пролетающие мимо звезды.
— Я не передумала, — сказала Анна. И впервые за долгие месяцы ее улыбка была настоящей. — Я сделала выбор, Алексей. И он — ты.
***
«Виллис» летел по степной дороге, подпрыгивая на ухабах, оставляя за собой облако рыжей пыли, в котором тонул и хутор, и ее прежняя жизнь. Анна сидела, сжавшись в комок, вцепившись пальцами в сиденье. В ушах еще стоял грохот опрокинутых столов, отчаянный крик матери: «Дочка, вернись!» и леденящий душу рев отца. А главное — молчаливый, полный ненависти взгляд Николая, который прожигал ее спину, даже когда они уже мчались прочь.
Она сжала веки, пытаясь вытереть эти картины, но они стояли перед глазами лишь отчетливее. Она — беглая невеста. Дочь, опозорившая свой род. Теперь у нее нет семьи. Нет дома.
— Тебе холодно? — голос Алексея прозвучал приглушенно, сквозь шум мотора и ветра.
Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Холодно было не снаружи, а внутри. Ледяной комок страха и стыда поселился под сердцем и не желал таять.
Алексей сбросил скорость, одной рукой снял с себя китель и набросил ей на плечи. Ткань пахла порохом, дорогой и его кожей — знакомый, почти забытый запах, от которого щемило в груди еще сильнее.
— Прости, что так вышло... Я не знал, — сказал он сдавленно. — Не знал, что сегодня... твоя свадьба.
— Ты приехал бы раньше? — прошептала она, наконец повернув к нему лицо.
Он помолчал, глядя на дорогу, убегающую в темноту.
— Нет. Не смог бы. Меня комиссовали только месяц назад. Ранение дало о себе знать — та самая старая рана, что ты когда-то перевязывала. Потом — бумаги, распределение... Я рвался сюда, как только смог. Каждый день думал о тебе.
Он говорил, а она слушала, и его слова по капле возвращали ее к реальности. Да, он приехал. Спас ее. Но от чего? От жизни, которую для нее выбрали? От стабильности? От уважения земляков?
— Они... они меня теперь проклянут, — выдохнула она, и первая слеза скатилась по ее щеке, оставив соленый след на губах. — Отец никогда не простит. А Николай... Он хороший человек, Алексей. Он не заслужил такого позора.
Алексей резко свернул на обочину и затормозил. Мотор заглох, и их окружила оглушительная тишина степи, полная стрекотания кузнечиков и далекого лая собак.
— Послушай меня, Анна, — он повернулся к ней, его лицо в лунном свете было серьезным и строгим. — Ты сделала выбор. Не я его сделал за тебя. Ты могла остаться. Сказать мне уехать. Но ты побежала ко мне. Значит, то, что там, в хуторе, — не твоя жизнь. А то, что заслужил или не заслужил Николай... Война всех нас покалечила. Но она же научила одному — жизнь одна. И прожить ее нужно без фальши. Ты могла прожить ее с фальшью в сердце? Ради уважения? Ради долга, который тебе навязали?
Она смотрела на него, на его горящие в темноте глаза, и понимала, что он прав. Каждое его слово било точно в цель. Да, она не могла. Та жизнь, что ждала ее с Николаем, была бы медленной смертью. Смертью ее мечты, ее чувств, ее самой.
— А что ждет нас? — спросила она тихо. — Куда мы едем?
— Сначала в Краснодар. У меня там друг, он поможет нам оформить отношения. Потом — в Москву. Меня восстанавливают в университете, предложили место ассистента на кафедре. Там трудно, Анна. Тесно, шумно, все по-другому. Не будет ни степи, ни этого неба... Но будет наша жизнь. Настоящая.
Москва. Это слово звучало как заклинание, как название другой планеты. Страшно. Неизвестно. Но с ним.
Он потянулся к ней и осторожно стер пальцем слезу с ее щеки. Его прикосновение было теплым и живым, единственной точкой опоры в рухнувшем мире.
— Мы будем бороться, — сказал он твердо. — За наше право быть вместе. Я не позволю никому тебя обидеть. Никогда.
Он завел мотор, и они снова тронулись в путь. Анна сняла с головы остатки фаты и выбросила ее в открытое окно. Белый шелк на мгновение закружился в воздухе, подхваченный ветром, и пропал в темноте. Символичный жест прощания.
Она прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела на убегающую назад дорогу. Горе и страх никуда не делись. Но к ним добавилось что-то еще — хрупкая, как первый ледок, надежда. И решимость. Решимость идти до конца по выбранному пути.
Они проезжали мимо спящих хуторов, мимо темных полей, и Анна думала о том, что где-то там, позади, ее мама, наверное, плачет, а отец в ярости ломает что-то в доме. Ей было безумно жаль их. Но назад дороги не было.
«Простите меня, — мысленно прошептала она в ночь. — Но это моя жизнь».
Алексей положил свою руку на ее колено, и она накрыла ее своей ладонью. Так, в молчаливой поддержке, они и ехали дальше — в свою неизвестную, пугающую, но общую судьбу. Дорога в никуда постепенно начинала обретать черты дороги в их будущее.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликована сегодня в 17:00 по МСК)
Рекомендую вам почитать также рассказ: