Павел стоял у окна с чашкой крепкого кофе и смотрел, как дворник в оранжевом жилете лениво сгребает мокрый ковер из опавших листьев. В квартире пахло свежемолотой арабикой и едва уловимым запахом новой мебели — той самой, которую привезли только вчера. Бежевый диван, о котором он мечтал полгода, идеально вписался в гостиную. Павел сделал глоток, чувствуя, как горячая жидкость разливается внутри, даря ощущение покоя.
Это было его первое собственное жилье. Не съемная «однушка» с ковром на стене и запахом чужой старости, не комната в родительской квартире, где каждый шаг контролировался, а свои пятьдесят четыре квадратных метра свободы. Ипотека была тяжелой, как могильная плита, но он тянул её с мрачным удовлетворением. Зато своё. Зато никто не скажет: «Выключи свет, электричество не казенное».
Телефон на столешнице завибрировал, нарушая утреннюю идиллию. На экране высветилось: «Мама». Павел поморщился. Звонки от Галины Ивановны в субботу утром редко предвещали что-то хорошее. Обычно это означало, что нужно либо везти её на дачу, либо слушать часовой монолог о том, как у соседки Люськи сын стал директором банка, а он, Павел, всё ещё «просиживает штаны» инженером.
— Да, мам, привет, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
— Паша, ты дома? — голос матери дрожал, был натянут, как струна. Сразу стало понятно: случилось что-то масштабное.
— Дома. А где мне быть в девять утра?
— Света едет к тебе.
— В смысле — ко мне? — Павел напрягся. — Зачем? Мы вроде не договаривались. У меня сегодня дела, я хотел…
— Паша, какие дела?! — перебила мать, переходя на ультразвук. — У Светы беда! Этот её… упырь, Витька, выгнал её! С детьми! Просто выставил чемоданы за дверь и замки сменил. Сказал, что нашел другую. Представляешь?
Павел тяжело вздохнул, потёр переносицу. История со Светкой и её мужем тянулась годами. Они сходились, расходились, били посуду, вызывали полицию, потом мирились и рожали очередного ребенка. Сейчас детей было двое: пятилетний Артем и двухлетняя Лиза.
— Мам, это печально, конечно. Но я тут при чем? Пусть едет к тебе. У тебя трешка, места полно.
— Ты что, с ума сошел? — возмутилась Галина Ивановна. — У меня давление! Я только вчера скорую вызывала. Куда мне двое маленьких детей? Они же мне квартиру разнесут, я и часа не выдержу. А ты брат. Ты мужчина. У тебя квартира пустая стоит, ты один живешь. Тебе что, сложно сестру приютить на пару дней, пока всё утрясется?
«Пару дней» в лексиконе их семьи могло означать что угодно — от недели до бесконечности. Светлана работать не любила, считая, что её предназначение — украшать мир и вдохновлять мужчину. Витька, видимо, вдохновляться перестал.
— Мам, у меня не гостиница. Я только ремонт закончил. И я работаю, мне тишина нужна.
— Вот ты какой… — голос матери стал ледяным. — Ремонт ему жалко. А родную сестру с племянниками не жалко? Она сейчас в такси едет, плачет. Я ей уже твой адрес дала. Встречай.
Гудки. Павел посмотрел на телефон, как на ядовитую змею. Адрес дала. То есть его даже не спрашивали. Его просто поставили перед фактом, как ставили в детстве: «Света хочет твою машинку — отдай, ты же старший», «Света съела твою шоколадку — не реви, она же маленькая». Света выросла, но «маленькой» осталась до сих пор. Ей тридцать, а ведет себя так, будто мир ей должен по праву рождения.
Через сорок минут в дверь позвонили. Звонили настойчиво, долго, не отпуская кнопку. Павел открыл.
На пороге стояла Светлана. Тушь размазана по щекам, в одной руке огромный баул, в другой — Лиза в розовом комбинезоне. Рядом, пиная носком ботинка косяк новой двери, стоял Артем.
— Ну слава богу, открыл! — вместо приветствия выдохнула сестра, вваливаясь в прихожую. — Держи сумку, руки отваливаются. Тёма, заходи, не стой столбом!
Она сунула Павлу тяжелую сумку и начала стягивать сапоги, разбрасывая их по коридору. Лиза тут же заревела.
— Тише, Лизок, тише, дядя Паша нам сейчас покушать даст, — проворковала Света, даже не взглянув на брата. — Паш, есть что пожрать? Мы с утра маковой росинки во рту не держали. Этот козёл даже позавтракать не дал.
Павел смотрел на грязные следы от ботинок на светлом ламинате. Внутри закипала глухая злость, но он, как обычно, загнал её поглубже. «На пару дней», — напомнил он себе.
— Проходите. На кухне бутерброды могу сделать. Яичницу.
— Ой, детям каша нужна. Молоко есть? Нет? Ну ты даешь, как ты живешь без молока? Ладно, свари хоть яичницу, только без лука, Тёма лук не ест.
Следующие три часа превратились в филиал ада. Лиза, успокоившись, начала инспекцию квартиры. Она хватала всё, до чего могла дотянуться, и тянула в рот. Артем, найдя пульт от телевизора, врубил мультики на полную громкость и начал прыгать на новом бежевом диване.
— Тёма, слезь с дивана! — рявкнул Павел. — Он новый!
— Ой, ну что ты орешь на ребенка? — лениво отозвалась Света с кухни, где она уже хозяйничала в холодильнике. — Он же играет. Протри тряпочкой, не развалится твой диван. Ты лучше скажи, пароль от вай-фая какой? Мне надо в соцсети зайти, пост написать про этого урода. Пусть все знают, какой он подлец.
Павел зашел на кухню. На столе уже были крошки, чашка с недопитым кофе (его кофе, из его любимой кружки) стояла на самом краю, рискуя упасть.
— Свет, давай обсудим, — начал он, стараясь говорить спокойно. — На сколько вы здесь?
— Откуда я знаю? — огрызнулась сестра, жуя бутерброд с колбасой. — Пока Витька не одумается. Или пока квартиру не разменяем. А что, мы тебе мешаем? Ты же один живешь, скучно небось. Вот, веселье привезли.
Она усмехнулась, но глаза оставались холодными, оценивающими. Она уже прикидывала, как удобнее расположиться.
— У меня одна комната, Свет. И кухня. Где вы спать собираетесь?
— Ну, мы с детьми на диване в комнате. Он большой, раскладывается же? А ты на кухне можешь, тут кресло есть. Или матрас надувной купишь. Ты же мужик, тебе много не надо.
Павел опешил.
— Подожди. Ты хочешь, чтобы я в собственной квартире спал на кухне на полу, пока вы живете в моей спальне?
— Ну не мы же на кухне будем! — возмутилась Света. — Тут дует, и холодильник гудит. А детям режим нужен. И вообще, Паш, не будь жмотом. У нас трагедия, а ты о комфорте думаешь. Эгоист. Весь в отца.
К вечеру голова у Павла раскалывалась. В квартире стоял характерный запах детской неожиданности (памперс Лизы Света бросила просто в ведро без крышки), жареного лука и дешевых духов сестры. Артем успел разбить вазочку, которую Павлу подарили коллеги, и разрисовать фломастером журнал, лежавший на столике.
Когда дети наконец уснули, заняв весь разложенный диван, Павел постелил себе на полу в кухне старый плед. Спина заныла заранее. Света сидела в телефоне, громко надиктовывая кому-то голосовые сообщения: «Представляешь, этот жмот даже сок детям не купил, пришлось воду пить... Да, у него. Ну ремонт так себе, бедненько, но чистенько...».
Павел лежал в темноте и слушал гудение холодильника. «Пару дней», — уговаривал он себя. — «Она сестра. Ей некуда идти».
Прошла неделя.
«Пара дней» растянулась в вечность. Витька мириться не собирался, на звонки Светы не отвечал. Света же, освоившись, начала вести себя так, словно Павел — это обслуживающий персонал в отеле «все включено».
— Паш, купи молока и творожков, когда с работы пойдешь. И памперсы, четверку. Деньги? У меня карта заблокирована, Витька перекрыл. Ты что, племянникам пожалеешь? Ты же хорошо зарабатываешь.
Вечерами, возвращаясь с работы уставшим, он заставал гору немытой посуды в раковине. Света не утруждала себя уборкой. «Я с детьми весь день, у меня сил нет», — заявляла она, не отрываясь от сериала. При этом Артем мог часами сидеть с планшетом, а Лиза ползала сама по себе.
Терпение Павла истончалось, как старая ткань. Он пытался говорить с матерью, но та лишь причитала в трубку:
— Пашенька, потерпи. Ей сейчас так тяжело. Нервный срыв у девочки. Ты же сильный, ты справишься. Не выгонять же их на улицу!
Развязка наступила в пятницу.
У Павла был тяжелый проект, он планировал поработать дома в выходные. На ноутбуке хранились важные чертежи. Придя домой, он обнаружил, что дверь в ванную не закрывается — сломан замок. В коридоре валялись куски обоев — Лиза нашла отклеившийся уголок и потянула. Но самое страшное ждало в комнате.
Его ноутбук лежал на полу, открытый. Экран был залит чем-то липким и сладким — то ли соком, то ли газировкой. Клавиатура плавала. Рядом сидел Артем и тыкал пальцем в липкие клавиши.
— Тёма! — заорал Павел так, что ребенок подпрыгнул.
На крик прибежала Света. Она была в халате Павла, с полотенцем на голове.
— Чего ты орешь? Псих ненормальный! Ребенка испугал!
— Он залил мой ноутбук! — Павел трясущимися руками поднял технику. С нее капало. — Там работа! Там проект на миллионы! Я тебе говорил не пускать их к моему столу?!
— Ой, подумаешь, нажал не туда. Высохнет. Чего трагедию устраивать? Дети познают мир. Надо было убирать выше, если тебе так дорого. Сам виноват.
Внутри у Павла что-то оборвалось. Словно лопнула пружина, которая годами сдерживала его недовольство, его обиды, его желание быть «хорошим сыном и братом». Он посмотрел на сестру. На её наглое, сытое лицо. На разгромленную квартиру, которую он с такой любовью создавал. На этот хаос, пожирающий его жизнь.
— Собирайся, — тихо сказал он.
— Что? — Света не поняла.
— Собирай вещи. И детей. Вы уезжаете. Прямо сейчас.
— Ты больной? Куда мы поедем на ночь глядя?
— Мне плевать. К маме. К Витьке. В гостиницу. На вокзал. Вон из моего дома.
Света побледнела, потом покраснела.
— Ты не посмеешь! Я маме позвоню!
— Звони кому хочешь. У тебя полчаса. Если через полчаса вы не уйдете, я вызову полицию и скажу, что посторонние проникли в квартиру.
Света схватила телефон. Через минуту она уже визжала в трубку:
— Мама! Он нас выгоняет! Да! Прямо сейчас! Он бешеный! Он чуть Тёму не ударил!
Павел пошел на кухню, достал большие мусорные пакеты и вернулся в комнату. Он начал молча сгребать вещи сестры — косметику, тряпки, игрушки — и кидать их в пакеты.
— Не трогай! — взвизгнула Света, пытаясь вырвать пакет. — Это мои вещи!
— Время пошло, — холодно ответил Павел. — Двадцать пять минут.
В дверь позвонили через двадцать минут. Мать жила недалеко, и, видимо, примчалась на такси. Павел открыл. Галина Ивановна ворвалась в квартиру как фурия, тяжело дыша и прижимая руку к сердцу.
Она окинула взглядом заплаканную Свету, перепуганных детей и Павла, стоявшего с черными мешками посреди разгрома.
— Это переходит все границы. Выбросить на улицу родную кровь с малышами? Ты с ума сошел? — фыркнула мать, брызгая слюной. — Ты кем себя возомнил? Барином?
Павел посмотрел на неё. Впервые за тридцать лет он не почувствовал вины перед этой женщиной. Только усталость и брезгливость.
— Я хозяин этой квартиры, мама. И я хочу жить в ней спокойно.
— Спокойно?! — закричала Галина Ивановна. — Твоя сестра в беде! А ты… Да я прокляну тебя! Кусок хлеба пожалел! Диван ему испачкали! Да грош цена твоему дивану, если ты в нем душу потерял!
— Душу? — Павел усмехнулся. — Мам, а где была твоя душа, когда Света жила у меня неделю и превратила квартиру в свинарник? Когда она мне хамила? Когда дети разбили мои вещи? Почему ты не забрала их к себе? Ах да, у тебя же давление. Тебе же покой нужен. А мне не нужен? Я двужильный?
— Ты молодой! Потерпел бы! Семья — это главное!
— Семья — это взаимное уважение, мама. А это, — он обвел рукой комнату, — паразитизм.
Он подошел к входной двери и распахнул её настежь.
— Всё. Концерт окончен. Выходите. Все вместе.
— Мы никуда не пойдем! — заявила Света, усаживаясь на диван и скрещивая руки. — Я прописана у матери, но жить имею право у брата, если мне надо!
Павел молча достал телефон.
— Алло, полиция? Я хочу заявить о незаконном нахождении граждан в моей квартире. Да, дебоширят. Угрожают порчей имущества. Жду.
Услышав слово «полиция», Галина Ивановна изменилась в лице. Она поняла, что сын не шутит. Что тот удобный, безотказный Паша, которым можно было помыкать, исчез.
— Ты… ты чудовище, — прошептала она. — Пошли, Света. Нечего нам тут делать. Он нам больше не родня.
— Мам, ну куда мы?! — заныла Света.
— Ко мне поедем. В тесноте, да не в обиде. А этот… пусть подавится своей квартирой. Пусть сидит тут один, как сыч, и чахнет над своим златом.
Сборы были хаотичными. Света швыряла вещи в сумки, проклиная брата последними словами. Артем ревел, потому что забыл где-то машинку. Лиза просто орала за компанию. Мать стояла в дверях, глядя на Павла с ненавистью библейского масштаба.
— Воды мне в старости не подашь, — бросила она напоследок.
— У меня кулер есть, — ответил Павел.
Дверь захлопнулась.
Павел стоял в коридоре, слушая, как стихают шаги на лестнице и гул лифта. Потом он медленно сполз по стене на пол. Руки дрожали. В висках стучало.
В квартире было тихо. Но это была не та благостная тишина, что неделю назад. Это была тишина после бомбежки.
Он прошел в комнату. Вонь никуда не делась. На полу липкая лужа. Диван в пятнах. Ноутбук… Павел попробовал включить его. Экран мигнул и погас. Материнская плата сгорела, скорее всего. Проект придется восстанавливать по памяти, объясняться с заказчиком, платить неустойку.
Он пошел на кухню, нашел бутылку коньяка, которую берег для новоселья. Налил полстакана, выпил залпом, не чувствуя вкуса.
Телефон снова зажужжал. Смс от Светы: «Чтоб ты сдох, тварь».
Следом от мамы: «Бог тебе судья, сынок. Я для тебя всё делала, а ты…»
Павел заблокировал оба номера.
На следующий день он вызвал клининг. Две бойкие женщины в униформе за четыре часа отмыли квартиру до блеска. Вынесли мусор, вывели пятна с дивана, проветрили комнаты. Квартира снова стала чистой, светлой, идеальной.
Вечером Павел снова стоял у окна с чашкой кофе. Он смотрел на огни вечернего города. Ему должно было быть стыдно. Нормальному человеку, воспитанному в наших традициях, должно быть стыдно выгнать сестру с детьми. Голос в голове — тот самый, мамин голос, въевшийся в подкорку — шептал: «Эгоист. Предатель».
Но потом он вспоминал наглое лицо Светы. Вспоминал, как она требовала деньги, как пренебрежительно говорила о его труде. И стыд отступал. На его место приходило странное, холодное, но твердое чувство собственного достоинства.
Он вспомнил детство. Как Свете покупали новые сапожки, а ему — клеили старые. Как Свете прощали двойки, а его ругали за четверки. «Она же девочка, ей сложнее». Всю жизнь он был ресурсом. Удобным, безотказным «старшим».
Хватит.
Он сделал глоток кофе. В этот раз он был особенно вкусным. Потому что никто не просил отхлебнуть. Никто не ныл над ухом. Никто не считал его деньги.
Звонок в дверь заставил его вздрогнуть. Неужели вернулись?
Он подошел к глазку. На площадке стоял курьер с пиццей. Павел выдохнул. Он совсем забыл, что заказал ужин.
— Приятного аппетита, — улыбнулся парень, передавая коробку.
— Спасибо, — искренне ответил Павел.
Он сел на свой чистый диван, включил хороший фильм, открыл коробку с пиццей. В этот момент он был абсолютно, кристально счастлив. И впервые в жизни понял: одиночество — это не наказание. Иногда это единственно возможный способ сохранить себя.
Родная кровь — это важно. Но кровь не должна пить твою кровь.
Конечно, родственники не успокоились. Через неделю начали звонить тетки из Саратова, двоюродные братья, которых он не видел десять лет. Все пытались его усовестить, призвать к ответу. Павел просто не брал трубку. Он сменил замки — на всякий случай.
Света вернулась к мужу через две недели. Как и ожидалось. Витька «осознал», Света «простила». Мать написала короткое смс с чужого номера: «У них любовь, а ты останешься один».
Павел прочитал, усмехнулся и удалил сообщение. Пусть любовь. Пусть живут как хотят. Главное — подальше от его двери.
Дорогие читатели, эта история вызывает много споров. Кто-то скажет, что Павел поступил жестоко — ведь дети не виноваты, а сестра оказалась в трудной ситуации. Другие поддержат героя, считая, что нельзя позволять садиться себе на шею даже самым близким родственникам.
Где проходит та грань между помощью семье и жертвенностью, разрушающей собственную жизнь? Имеем ли мы право защищать свой комфорт такой ценой?
Мне очень интересно узнать ваше мнение. Как бы вы поступили на месте Павла? Терпели бы ради мира в семье или указали бы на дверь? Пишите в комментариях, давайте обсудим эту непростую тему.