- Подойдите, попрощайтесь -
- Сирота. Официально. В восемнадцать лет. В паспорте — взрослая, а внутри — маленькая, испуганная девочка, которой не к кому прижаться, и без дома— пронеслось в голове
Она уснула от истощения, а проснулась от пронизывающего холода, который казался живым существом — он заползал под тонкое пальто, впивался острыми зубами в щеки и колени. Алина открыла глаза, и на секунду сознание отказалось понимать, где она. Над ней был не низкий, закопченный потолок подсобки, а высокое, грязно-белое от городской подсветки небо, прошитое черными ветками оголенных деревьев. Память вернулась внезапно и грубо, как удар по лицу: звонок из больницы, спешка, холодный морг и тихие слова санитара: «Подойдите, попрощайтесь».
«Сирота. Официально. В восемнадцать лет. В паспорте — взрослая, а внутри — маленькая, испуганная девочка, которой не к кому прижаться», — пронеслось в голове.
Она медленно, со стоном выпрямилась на жестких деревянных планках скамейки. Каждый сустав ныл, позвоночник словно был собран из ржавых болтов. Рядом, на соседней скамейке, сидел старик с безразличным, как маска, лицом и молча кидал голубям крошки хлеба. Он не смотрел на нее. Прохожие, кутаясь в куртки, спешили по своим делам, не замечая замерзшую девушку. Она была призраком, пятном на фоне осеннего парка. Совсем одна. Словно ее вычеркнули из мира.
Алина потянулась за своим старым, потертым рюкзаком — единственной постоянной вещью в ее жизни. Молния заедала, пришлось дергать с силой. Из кармана выпал смятый чек за хлеб и сникерс — ее вчерашний ужин. Она развернула его, смотря на цифры. Тридцать семь рублей. Почти полчаса ее работы. Эту мысль она отогнала, как и все остальные.
Вторым сокровищем был планшет, подарок отца на шестнадцатилетие. Она до сих пор помнила, как он принес его домой, пытаясь скрыть гордость под маской суровости. «На, учись. Только береги, это не игрушка». Мать тогда хмыкнула: «Деньги бы лучше на еду отдал». Планшет был ее спасением, окном в другой мир, где люди смеялись, любили, решали свои мелкие проблемы и жили в уютных, теплых домах. Она включила его. Батарея, красная иконка, предупреждала о скорой смерти, но ей отчаянно нужно было заглушить вой тоски в душе. Она запустила случайную комедию. На экране симпатичный актер падал в лужу, зрители за кадром хохотали. Алина смотрела на него сухими, горящими глазами, а по ее грязным щекам медленно текли слезы. Они текли сами по себе, тихо и беспрерывно, не требуя ни рыданий, ни всхлипов. Она даже не замечала их.
«Шесть месяцев. Всего полгода назад... а казалось, что прошла целая вечность. И всего полгода назад у меня была жизнь. Кривая, пьяная, бедная, но жизнь. А теперь... теперь есть только это. Просыпаться под запах гнилого лука и засыпать, прижимая к груди пустоту. Кино меня уже не спасает. Ничто не спасает».
Кадры на экране поплыли, смешавшись с воспоминанием, которое она пыталась задавить, но которое возвращалось снова и снова, особенно в тишине.
Она вспомнила другой вечер, за год до пожара. Отец пришел поздно, еще более мрачный, чем обычно. Пахло потом и бензином.
— Сократили, — бросил он, швырнув куртку на стул. — Маршрут отдали какому-то уродцу за откат.
Мать, сидевшая на кухне с уже мутным взглядом, хрипло рассмеялась:
— Я так и знала! Ни на что ты не годен, Петр! Ни денег нормальных принести, ни...
— Заткнись! — рявкнул отец и с размаху ударил кулаком по столу. Тарелка подпрыгнула и со звоном разбилась.
Алина сидела в своей каморке, прижав ухо к двери, и плакала беззвучно, чтобы никто не услышал. Это были ее обычные вечерние слезы. Слезы стыда, страха и беспомощности.
А потом была Ночь. Та самая. Она, только что окончившая школу, возвращалась с ночной смены в круглосуточном супермаркете. Их маленькая «двушка» в панельной пятиэтажке на окраине Москвы была ковчегом безнадежности. Ее стены были пропитаны запахом старого табака, дешевого портвейна и немытой нищеты. В гостиной, на продавленном диване с торчащими пружинами, храпел отец. Петр. Вечно уставший, вечно раздраженный водитель маршрутки, чьи руки всегда пахли бензином и потом. В обвисшей руке у него догорала самокрутка, пепел осыпался на заляпанную жиром футболку.
— Пап, — тихо позвала она, садясь на край дивана и осторожно касаясь его плеча. — Пап, иди в кровать. Здесь холодно.
Он что-то хрипло пробормотал, не открывая глаз, и отмахнулся.
— Отстань уже от меня... устал. Утром рано снова на работу... Маршрут новый, начальство гады... Оставь меня.
Она вздохнула, накрыла его старым, в дырах, бабушкиным пледом и побрела в свою каморку — утепленную лоджию, заставленную ее детскими рисунками, учебниками и старыми игрушками. Она заснула под его тяжелое, пьяное сопение за тонкой стенкой.
А потом — резкий, едкий, перехватывающий дыхание запах гари. Глухой, нарастающий гул, треск. Чей-то дикий, нечеловеческий крик. Она выскочила из комнаты. Гостиная была полна едкого дыма. Яркие языки пламени лизали диван, где только что спал отец. Его темная фигура метнулась в дыму и рухнула, исчезнув в огне.
— ПАПА!
Кричала не она. Кричала ее мать, Светлана, выбежавшая из спальни в грязном, растерзанном халате. Мать, которая последние годы глушила дешевой водкой и свое горе, и свою несложившуюся жизнь, и упреки мужу-пьянице. «Не лезь!» — закричала Алина, пытаясь удержать ее, но та, обезумев от ужаса, вырвалась и кинулась в огонь, к дивану. Шипящий звук, короткий, обрывающийся вой...
Потом — вой сирен, топот чужих ног в их маленькой квартирке, крики пожарных. Отец мертв. Мать, с страшными ожогами, в полубессознательном состоянии, ее, закутанную в серебряное покрывало, увозит «скорая». Алина остается стоять в подъезде, в одном лишь ночнушке, смотря, как черный, едкий дым выбивается из-под двери ее единственного, такого ненавистного и такого родного дома.
Она снова здесь, на холодной скамейке. Планшет хрипло пискнул и погас, не выдержав борьбы с реальностью. Слезы высохли, оставив на коже стянутые, соленые дорожки. Пора было двигаться. Идти было некуда, но сидеть означало застыть насмерть, стать частью этого осеннего пейзажа.
Дорога до магазина заняла почти час. Она шла, не глядя по сторонам, автоматически переставляя ноги, чувствуя, как коченеют пальцы в промокших кроссовках. Она прошла мимо ярко освещенной булочной, откуда пахло свежим хлебом и корицей. Ее желудок сжался от голода, но она лишь плотнее затянула ремень на своем старом пальто. Она вспомнила, как в детстве мечтала стать балериной. Смешная, нелепая мечта девочки с окраины. Учительница в школе говорила ей: «У тебя способности, Алина. Тебе бы заниматься». Но дома только отмахивались: «Какая балет? Ты с ума сошла? Денег нет».
«Фрукты-Овощи» — выцветшая синяя вывеска, зарешеченное грязное окно, вечно скользкий от грязи и окурков асфальт у входа. Она обошла здание с черного хода, мимо вонючих мусорных контейнеров. Ключ, ржавый и тугой, с трудом повернулся в замке, скрипя, словно жалуясь.
Дверь открылась, выпустив на нее знакомое, густое амбре — сладковатый, приторный запах перезревших бананов, едкий, тошнотворный дух гниющей капусты и острый, неприятный запах мышиных экскрементов. Подсобка. Три на четыре метра. Стеллажи до потолка, забитые ящиками, из которых торчала ботва, прорастал лук. На полу, между мешками с картошкой и коробками с морковью, — ее «дом». Надувной матрас из «Спортмастера», купленный по акции за последние деньги. Ярко-синий, он уже давно приобрел грязно-серый, землистый оттенок. Он по-прежнему слегка спускал, и каждое утро она просыпалась, чувствуя леденящий холод бетонного пола через проседающий, похожий на шкуру винил.
Она бросила рюкзак на матрас и присела на корточки, уткнувшись лбом в колени, стараясь не дышать. Нужно было готовиться к смене. Переодеться в синюю униформу — грубое хлопчатобумажное платье, насквозь пропитанное запахом овощей и чужим потом. Улыбаться покупателям.
Дверь в подсобку скрипнула.
— Алина, это ты? Уже пришла?
В дверях стояла Мария Ивановна, заведующая. Женщина лет пятидесяти, с вечно усталым, осунувшимся лицом и руками в мозолях от постоянной работы с ящиками.
— Я, — глухо отозвалась Алина, не поднимая головы.
— Я вчера звонила, ты не брала трубку. Я... я узнала. От больницы. Приношу свои соболезнования, — голос Марии Ивановны прозвучал неискренне, словно она читала по бумажке.
Алина лишь кивнула, уткнувшись лицом в колени.
Мария Ивановна вздохнула, помолчала, постучав ногтями по косяку двери.
— Алина, я тебя по-человечески понимаю. Господи, какое горе... Но ты меня послушай. Вчера хозяин звонил. Опять. Говорит, подсобка — не жилое помещение. Пожарная инспекция, СЭС... Проверка может быть любая. Штрафы, закрытие. Он велел освободить. Срочно.
Алина медленно подняла на нее глаза. В них не было ни злобы, ни страха — только пустота, выжженная земля.
— Я ищу, Мария Ивановна, честное слово! Объявления смотрю, по городу хожу... Но везде такие цены... За угол в коммуналке, в третьем доме, просят почти всю мою зарплату! А на еду что? На проезд?
— Знаю, детка, знаю, — Мария Ивановна потупила взгляд, разглядывая свои стоптанные ботинки. — Все дорого, жизнь нынче... Но он приказал. До конца недели. Больше не могу тянуть. Меня самого вышвырнут.
— А я куда денусь? На улицу? — голос Алины дрогнул. — У меня никого нет. Вообще никого.
— Может, в общежитие подашься? — неуверенно предложила Мария Ивановна. — Или в социальный приют...
— В приют? — Алина горько усмехнулась. — Чтобы меня там по полной программе... Спасибо, уж лучше на улице.
Мария Ивановна снова вздохнула, развернулась и вышла, притворив за собой дверь. Алина осталась сидеть на корточках, глядя в серый, заляпанный бетон пол. Унижение. Беспомощность. Страх. Они были такими же привычными, как запах гнилой картошки. Конец недели. Четыре дня. А потом — улица. Подвал. Вокзал.
Она с силой тряхнула головой, заставляя себя встать. Надела униформу, от которой пахло затхлостью и чужим телом, завязала на голове косынку. Вышла в торговый зал.
День потянулся, как густая, черная смола. Торговый зал был адом из звуков и запахов: визг пилы по кости у мясного отдела, грохот кассовых аппаратов, гул голосов.
— Девушка, взвесьте мне килограмм помидоров, но самых спелых, не эти зеленые, что на витрине! — требовала пожилая женщина с сумкой-тележкой, тыча пальцем в ящик.
— Что у вас картошка вся мокрая? Вы ее специально мочите, чтобы тяжелее была? Ворье кругом! — кричал мужчина в засаленной куртке.
— Смотрите, у вас яблоки гнилые! Я в прошлый раз такие покупала, так мне мужу потом несолоно хлебавши! — возмущалась молодая мама, размахивая плодом перед самым лицом Алины.
— Сдачи с пятисот сдачи дайте, у вас что, мелочи нет? Вы что, не работаете что ли? — бурчал старик, суя ей смятую купюру.
Она улыбалась. Деревянной, натянутой улыбкой, которая не доходила до глаз. Говорила «спасибо», «хорошего дня», «извините». А внутри все замирало и цепенело. Она была автоматом, роботом по фасовке и взвешиванию.
Особенно ей запомнилась одна покупательница — девушка лет двадцати, вся в брендовой одежде, с идеальным маникюром. Она выбирала авокадо, и ее тонкие пальцы с отвращением перебирали плоды.
— Боже, какой ужас, все или каменные, или уже почернели, — сказала она своему спутнику. — Как эти люди тут работают? У меня бы сердце разорвалось от тоски.
Алина опустила глаза. «У меня оно уже разорвалось», — подумала она.
В обеденный перерыв она заварила себе чай в пластиковом стаканчике. Кипяток из кулера, дешевый пакетированный чай «Принцесса Нури». Она сидела на ящике из-под бананов в подсобке и пыталась отогреть о стаканчик закоченевшие, покрасневшие пальцы. Руки вечно были холодными. Как у матери в больнице... Мысль пришла сама собой, неся за собой шлейф тяжелых воспоминаний.
Она приезжала к ней каждую свободную минуту, тратя последние деньги на проезд. Ожоговый центр. Стерильный, безысходный мир, выкрашенный в белый и зеленый, пропахший хлоркой, смертью и сладковатым запахом плоти. Мать лежала под аппаратами, вся в бинтах, с торчащими трубками, похожая на куклу, которую пытали. Ее кожа на тех редких участках, что не были обожжены, была холодной и липкой, как у только что выловленной рыбы. Алина брала ее руку, и ей казалось, что она держит кусок льда, который никогда не растает.
— Мам... — шептала она, наклоняясь ближе. — Мам, я здесь. Алинка.
Мать приходила в себя на короткие, мучительные мгновения. Ее глаза, мутные от морфия и боли, с трудом фокусировались на дочери.
— Алинка... — хрипела она, и ее пересохшие, потрескавшиеся губы шевелились. И потом начинался бред. — Петр... Петя... Где Петя? Ты не видела папу? Он спал... Я же говорила, не кури в доме, пожар будет... А ты... Ты почему не проснулась? Почему ты не спасла его?! Это ты виновата!
Врач, молодой, с потухшими глазами мужчина, отвел Алину в сторону, в узкий, ярко освещенный коридор.
— Алкоголизм... Ослабленный организм. Иммунитета нет. Ожоги слишком обширные. Состояние стабильно тяжелое. Шансов, увы, нет. Вам нужно готовиться.
Алина смотрела на него, не понимая смысла слов. Они были просто набором звуков.
— К чему готовиться? — ее собственный голос прозвучал глухо, как будто доносился из-под земли. — У меня уже ничего нет. Ничего.
Резкий звонок телефона вырвал ее из кошмара. Она посмотрела на экран — «Неизвестный номер». Обычно она не брала, но сейчас, в состоянии полного отупения, механически провела пальцем.
— Алло? — ее голос сорвался на шепот.
— Здравствуйте, с вами говорит процедурный кабинет городской клинической больницы №52. Это Алина Петрова? Вам нужно срочно подъехать. К вашей матери... состояние резко ухудшилось.
Она не помнила, как добралась. Снова тот же бесконечный коридор, те же едкие запахи. Но на этот раз ее провели не в палату, а в маленькую, выхолощенную комнату с блестящим кафельным полом, где пахло формалином. На каталке под белой, накрахмаленной простыней лежало длинное тело. Медсестра, женщина с усталым, невозмутимым лицом, откинула край. Алина увидела восковое, неестественно спокойное лицо. Ни боли, ни упреков, ни вечного алкогольного отупения. Только вечный, ледяной покой.
Она не плакала. Она стояла и смотрела, пытаясь запомнить каждую черточку, каждую морщинку, которую раньше ненавидела. Потом наклонилась и поцеловала мать в холодный, неподвижный лоб. Кожа была холодной. Как всегда.
Когда она вышла из больницы, уже смеркалось. Она была абсолютно одна. Официально и бесповоротно. Никто не подошел, не обнял, не сказал слова соболезнования. Пустота.
Прошло несколько дней. Жизнь вжалась в привычную, унылую колею: подсобка — магазин — подсобка. Мысли о скором выселении висели дамокловым мечом, отравляя каждую секунду. Она просматривала сайты с арендой на разряжающемся планшете, и цифры вызывали у нее приступ панического удушья.
Однажды вечером она решила пройти мимо своего сгоревшего дома. Здание стояло с заколоченными окнами, черное от копоти. На подъезде висел замок. Она положила ладонь на обугленную дверь. «Прощай», — подумала она. «Прощай, мое несчастливое детство».
И вот этот день настал. После изматывающей смены Мария Ивановна снова зашла в подсобку. В руках она держала тонкий серый конверт.
— Алина, вот тебе расчет. И... премия небольшая, я из своих. Я... я больше ничего не могу. Не сердись на меня. Завтра приезжает хозяйский сын, будет забирать ключи. Сказал, замки поменяют.
Алина молча взяла конверт. Он был легким, почти невесомым. В горле встал колючий ком.
— Куда ты пойдешь? — спросила Мария Ивановна, и в ее голосе впервые за все время прозвучала неподдельная, почти материнская тревога.
— Не знаю, — честно, по-детски ответила Алина. — Может, на вокзал. Или в подвал каком-нибудь.
Заведующая покачала головой, что-то пробормотала про «ужас-то какой» и быстро вышла, хлопнув дверью.
Алина вышла из магазина. На улице моросил холодный, пронизывающий осенний дождь. Она стояла под этим дождем, с конвертом в кармане и рюкзаком за плечами, набитым ее жалким скарбом, и не могла заставить себя сделать шаг. Идти было некуда. Совсем. Весь огромный, многомиллионный город был для нее пустыней.
Она побрела по знакомым, серым улицам, не разбирая дороги. Ноги сами принесли ее к тому самому парку. К той же скамейке. Она села. Дождь усиливался, превращаясь в ледяную крупу, которая больно колола лицо. Она не двигалась. Просто сидела и смотрела, как лужи на асфальте темнеют, превращаясь в черные, бездонные зеркала, отражающие огни чужого, безразличного города.
«Вот и все. Конец. Ни семьи, ни дома, ни будущего. Завтра утром я проснусь здесь, промокшая и замерзшая. А потом... а потом пойду куда-нибудь еще. И так до тех пор, пока не сломаюсь окончательно. Может, тоже, как мама, начну пить. Или просто усну и не проснусь. Так даже лучше».
Она просидела так несколько часов, пока не продрогла до самых костей, пока дрожь не стала сотрясать ее с ног до головы. Нужно было искать укрытие. Может быть, вокзал? Но там охрана, могут принять за бомжиху, выгнать или забрать в отдел. Подъезд? Они сейчас все под домофонами закрыты. Да и если зайти с кем-то, то соседи вызовут полицию.
Сжав зубы, чтобы они не стучали, она побрела обратно к магазину. Хоть переночевать в своей подсобке в последний раз. Один. Последний раз.
Черный ход был уже наглухо заперт. Она постояла в темноте, прижавшись лбом к холодной, мокрой металлической двери, чувствуя, как последние силы покидают ее. Потом медленно, как старуха, опустилась на землю, прислонившись спиной к шершавой, мокрой стене. Здесь, в углу, между стеной и вонючим мусорным контейнером, было немного суше. Она сжалась в крошечный комок, обхватив колени руками, спрятала лицо в коленях и наконец-то разрешила себе тихо, безнадежно, по-детски рыдать. Ее трясло от холода, отчаяния и полной, абсолютной покинутости.
Так она и просидела до самого утра, в полудреме, проваливаясь в кошмары, где горел отец и кричала мать, и просыпаясь от собственного стука зубов и леденящего ужаса.
Утро было серым, промозглым и безрадостным. Изможденная, с огромными синяками под глазами, с лицом, опухшим от слез, она кое-как добрела до работы. Мария Ивановна, увидев ее, ахнула и даже сделала шаг назад.
— Господи, Алина... Ты как?...
Но она не стала допытываться, лишь молча, с каменным лицом, кивнула в сторону торгового зала. Вид у Алины был настолько потерянным и жалким, что даже суровая заведующая не решилась на упреки или расспросы.
Смена прошла в каком-то тумане. Она двигалась, взвешивала, улыбалась, но сама себя не слышала и не видела. Это был просто набор автоматических действий.
В обеденный перерыв Алина снова сидела на ящике в подсобке. Она не могла есть — комок в горле не пропускал ни крошки. Она просто держала в руках стакан с уже остывшим, коричневым чаем, пытаясь вдохнуть в себя хоть каплю тепла и жизни. Ее планшет, который она поставила на зарядку у себя за ящиками, тихо, настойчиво пискнул, сигнализируя о новом сообщении.
Она лениво, почти нехотя потянулась к нему. Обычно это были рекламные рассылки или уведомления из социальных сетей, которые она давно не открывала. Но отправитель был незнакомым. Не банк, не оператор связи. Просто СМС.
Она открыла сообщение. Глаза, покрасневшие от бессонницы и слез, медленно, с недоверием, пробежались по тексту:
«Уважаемая Алина Петрова, Вам срочно необходимо явиться в юридическую контору «Леге Арте» по адресу: г. Москва, ул. Большая Дмитровка, д. 11, в связи ...
Продолжение на канале ниже
Если вам понравился этот тяжёлый, но очень интересный рассказ, можете поблагодарить автора ДОНАТОМ , нажав на черный баннер ниже
Читайте и другие мои истории, интересные и необычные
Не забудьте поставить ЛАЙК и ПОДПИСКА, а так же написать свои мысли по теме этой истории, ваши эмоции, все комментарии читаем и отвечаем)