Запах подгоревшей яичницы въелся в шторы, и я поморщилась, переступая порог собственной кухни. На столешнице, которую я с таким трудом оттирала вчера вечером, красовалась лужа чего-то липкого, похожего на разлитый сладкий сироп, в раковине горой возвышалась грязная посуда, а на полу валялись крошки и пустая упаковка из-под молока. Молока, которое я купила сегодня утром специально для кофе.
— Алина! — крикнула я, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг.
Из дальней комнаты, которую мы с мужем, Вадимом, выделили его семнадцатилетней дочери от первого брака, донеслось лишь невнятное мычание и звук, похожий на выстрелы из компьютерной игры.
Я глубоко вздохнула, считая до десяти. Это упражнение стало моим постоянным спутником последние два месяца. Ровно столько времени прошло с тех пор, как бывшая жена Вадима, Наталья, укатила «устраивать личную жизнь» с новым ухажером в Турцию, а дочь спихнула отцу. «Она девочка взрослая, самостоятельная, проблем не будет», — щебетала она в трубку.
Самостоятельность Алины заключалась в умении самостоятельно опустошать холодильник и создавать хаос, сравнимый разве что с последствиями небольшого торнадо.
Я прошла в комнату падчерицы. Дверь была приоткрыта. Алина сидела за столом в наушниках, закинув ноги на стену — прямо на мои новые обои, которые мы клеили полгода назад. Рядом на тумбочке стояла кружка с недопитым чаем, в которой плавал окурок.
— Алина, сними наушники, — сказала я громко.
Она медленно стянула один наушник, скривив лицо так, будто увидела перед собой гигантского таракана.
— Че надо? Я занята.
— На кухне свинарник. Ты готовила завтрак?
— Ну, поела. И че?
— «И че» — это то, что за собой нужно убирать. Я не нанималась к тебе в домработницы. И убери ноги со стены, останутся пятна.
Алина закатила глаза, демонстративно громко цокнула языком, но ноги убрала. Правда, тут же повернулась обратно к монитору.
— Папа придет — уберет. Или сама помой. Тебе все равно делать нечего, ты ж с работы раньше приходишь.
Меня обдало жаром. Я работаю главным бухгалтером, и мой рабочий день — это непрерывный стресс и цифры. Я прихожу домой выжатая как лимон, мечтая о тишине и ужине, а не о второй смене у плиты и раковины.
— Алина, это мой дом. И здесь действуют мои правила. Одно из них — уважение к чужому труду.
Она резко развернулась на стуле. В ее глазах, так похожих на глаза Вадима, светилась неприкрытая злоба.
— Твой дом? Не смеши. Это папина квартира. Ты тут просто живешь. Так что не надо строить из себя хозяйку. Мама сказала, что ты вообще никто, просто приживалка, которая папу окрутила.
Слова ударили больно, прямо под дых. Квартира действительно была куплена Вадимом до нашего брака, но ремонт, вся техника, мебель и уют — это были мои вложения, и финансовые, и душевные. Мы жили здесь пять лет, и я считала это место своим гнездом. До появления Алины.
— Твоя мама может говорить все, что угодно, — ледяным тоном ответила я. — Но пока ты живешь здесь, ты будешь соблюдать чистоту. Встала и пошла мыть посуду.
— Не пойду. Отстань.
Она надела наушники, давая понять, что аудиенция окончена. Я стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Хотелось подойти и выдернуть шнур из розетки, но я понимала: это приведет к истерике, которую вечером придется разруливать Вадиму.
Вечером муж пришел уставший. Он работал на стройке прорабом, и сезон сейчас был в самом разгаре.
— Привет, любимая, — он поцеловал меня в щеку, но я почувствовала, как он напрягся, увидев мое лицо. — Что, опять?
— Опять, Вадик. Иди на кухню, полюбуйся.
Он зашел на кухню, увидел гору посуды, вздохнул и молча закатал рукава.
— Оставь, — сказала я. — Это не ты должен делать. Это Алина ела.
— Лен, ну она же ребенок еще. Подросток. Сложный возраст, мать бросила, стресс... Давай не будем нагнетать? Мне проще самому помыть, чем слушать ее крики.
— Вадим, ей семнадцать лет! Через год совершеннолетие. Какой ребенок? Она курит в комнате, она хамит мне в лицо. Сегодня она заявила, что я здесь никто и звать меня никак.
Вадим поморщился, как от зубной боли.
— Ну, это она со зла. Наталья накручивает, я знаю. Потерпи немного, Лен. Она привыкнет, адаптируется. Я поговорю с ней.
Он помыл посуду. Потом пошел в комнату к дочери. Оттуда донеслось приглушенное бубнение, потом смех Алины. Никакого серьезного разговора не получилось. Он снова купил мир в семье ценой моего унижения.
Чаша терпения переполнилась в субботу.
Я планировала этот выходной всю неделю. Хотела приготовить лазанью, испечь пирог с вишней, а вечером мы собирались посмотреть кино. Я закупила продукты: хороший фарш, сыр пармезан (который сейчас стоит как крыло самолета), свежую вишню. Все это лежало в холодильнике, дожидаясь своего часа.
Утром мне пришлось отлучиться в парикмахерскую. Когда я вернулась через три часа, красивой и с хорошим настроением, меня встретил запах горелого теста.
На кухне был Армагеддон. Вся столешница была в муке. На полу валялись скорлупки от яиц. Алина и двое ее друзей — парень с крашеными волосами и девица с пирсингом в носу — сидели за столом и ели... то, что должно было стать моей лазаньей.
Только это была не лазанья. Алина просто взяла фарш, смешала его с макаронами, засыпала всем моим пармезаном и, видимо, пыталась это запечь, но передержала.
— О, здрасьте, — буркнула Алина с набитым ртом. — А мы тут есть захотели.
Я посмотрела на пустую упаковку от дорогого сыра. На миску, где раньше лежала вишня — теперь там были только косточки. Они съели все. Просто все, что я купила для нас с Вадимом.
— Кто вам разрешил брать мои продукты? — спросила я тихо.
— Какие твои? — удивился парень с зелеными волосами. — Это ж общий холодос. Алинка сказала, можно брать че хотим.
— Алина сказала? — я перевела взгляд на падчерицу. Она смотрела на меня с вызовом.
— Ну да. Я дома. Че, я голодная должна сидеть? Папа деньги дает, значит, продукты общие.
— Папа дает деньги на коммунальные услуги и базовую еду. А пармезан и вишню покупала я на свою карту. И я планировала готовить ужин для нас.
— Ой, да подавись ты своим ужином! — Алина швырнула вилку в тарелку. Громкий звон заставил ее друзей вздрогнуть. — Жалко ей для детей! Жлобиха! Правильно мама говорила, ты только о себе думаешь.
— Пошли отсюда, — сказала она друзьям. — Тут душно. Погнали ко мне в комнату, в приставку рубиться.
Толпа подростков, не убрав за собой ни крошки, протопала в грязной обуви (они даже не разулись!) по коридору в комнату Алины. Через минуту оттуда загремела музыка.
Я осталась стоять посреди разгромленной кухни. Мой выходной был уничтожен. Мой ужин был съеден. Мое самоуважение было растоптано.
И тогда я поняла: хватит. Разговоры не работают. Уговоры Вадима не работают. Нужно действовать методами, понятными современному подростку.
Я подошла к роутеру, который висел в прихожей. Спокойно, без лишних движений, выдернула шнур питания. Потом перевернула устройство, нашла кнопку сброса настроек и зажала ее шпилькой. Огоньки мигнули и погасли.
Затем я пошла на кухню. Сгребла всю грязную посуду, которую они оставили, и... нет, не помыла. Я сложила ее в большой пластиковый таз и отнесла к двери комнаты Алины. Поставила прямо на пороге.
Потом я вернулась к холодильнику. Выгребла оттуда все: колбасу, сыр (остатки обычного), йогурты, молоко, яйца. Все, что можно было съесть без готовки. Сложила в пакеты и унесла к себе в спальню. У нас там был маленький мини-бар, который мы использовали для напитков. Продукты влезли с трудом, но влезли.
Дверь спальни я закрыла на ключ.
Музыка в соседней комнате резко оборвалась.
— Э! Че за фигня? — раздался голос парня. — Инет отвалился!
Дверь распахнулась, и Алина вылетела в коридор. Она чуть не споткнулась о таз с грязной посудой.
— Ты че наделала?! — заорала она, увидев меня с ключом в руках. — Вай-фай включи! Мы катку не доиграли!
— Интернета не будет, — спокойно сказала я, убирая ключ в карман домашних брюк. — Интернет стоит денег. Я его оплачиваю. Поскольку я, по твоим словам, «никто» и «жлобиха», я больше не намерена делиться своими ресурсами с людьми, которые меня оскорбляют.
— Ты больная?! Включи немедленно! Папа платит за интернет!
— Папа платит за свет. Интернет оформлен на меня. Договор на мое имя. Пароль я сменила. Хочешь интернет — покупай свой тариф.
— Да я папе позвоню!
— Звони.
Алина схватила телефон, но тут же вспомнила, что у нее закончились деньги на мобильном еще вчера, и она просила Вадима пополнить, а он забыл. Без вай-фая она была отрезана от мира.
— Друзья, — я обратилась к застывшим в дверях подросткам. — Вечеринка окончена. Покиньте помещение.
Они, видя мой решительный настрой (и, возможно, что-то пугающее в моем спокойствии), поспешили к выходу.
— Ну ты и крыса! — прошипела Алина, когда за ними захлопнулась дверь. — Я есть хочу! Где еда?
— Еда в магазине. Деньги у папы. Когда папа придет, попросишь у него. А пока можешь помыть посуду. Вон ту, в тазу. Это твоя и твоих гостей.
— Я не буду это мыть!
— Значит, будешь есть из грязной. Чистой посуды больше нет. Я свою помыла и убрала под замок.
— Ты... ты фашистка! Я тебя ненавижу!
Она убежала в свою комнату и хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка.
Вадим пришел через два часа. Он сразу почувствовал неладное. Тишина в квартире была зловещей.
— Лен, что случилось? Почему Алина плачет? Она мне с телефона друга дозвонилась, кричала, что ты ее голодом моришь и интернет обрубила.
Я сидела в кресле с книгой.
— Вадик, садись. Нам надо поговорить. Серьезно.
Я рассказала ему все. Про продукты, про гостей в обуви, про оскорбления. Спокойно, без истерик. Просто факты.
— Я устала, Вадим. Я люблю тебя, но я не готова терпеть хамство в своем доме. Твоя дочь считает меня обслугой. Она не уважает ни меня, ни мой труд, ни мои деньги. С сегодняшнего дня лавочка закрыта. Я готовлю только для себя и для тебя. Я убираю только за собой и за тобой. Стираю только наши вещи. Алина взрослая девушка, почти восемнадцать. Пусть учится обслуживать себя сама.
Вадим сидел, обхватив голову руками.
— Лен, ну это жестоко. Она же не умеет готовить.
— Умеет портить продукты — значит, научится и готовить. YouTube ей в помощь. Ах да, интернета же нет. Ну, кулинарные книги на полке стоят.
— А интернет? Ей же для учебы надо.
— Для учебы есть школьная библиотека. А для игр и ТикТока пусть зарабатывает сама. Или ты оплачивай ей отдельную линию. Но мой роутер под паролем.
Вадим пошел к дочери. Они кричали друг на друга час. Алина требовала, чтобы отец «поставил меня на место». Вадим пытался объяснить ей, что она перегнула палку. В итоге она заявила, что уйдет из дома, и заперлась.
Наступила эра холодной войны.
Первые два дня Алина демонстративно голодала (съела пачку печенья, которую нашла у себя в заначке) и не выходила из комнаты. Я готовила ужин, мы с Вадимом ели. Запах котлет просачивался под ее дверь, и я слышала, как она ходит там туда-сюда.
Вадим пытался тайком подсунуть ей бутерброды. Я видела это, но молчала. Пусть подкармливает, он отец. Но готовить ей полноценные обеды я перестала.
На третий день Алина вышла на кухню, когда меня не было, и попыталась что-то сварить. Результат — пригоревшая кастрюля с гречкой. Отмывать ее она, конечно, не стала.
Вечером я пришла, увидела кастрюлю и просто поставила ее ей на стол, прямо рядом с ноутбуком (интернет Вадим ей раздал со своего телефона, но трафик был ограничен).
— Помой, — сказала я.
— Не буду.
— Тогда в следующий раз я эту кастрюлю выкину вместе с содержимым тебе на кровать.
Она посмотрела на меня и поняла: я не шучу. В моих глазах больше не было желания понравиться или сгладить углы. Там была только усталость и принципиальность.
Она помыла. Плохо, с разводами, но помыла.
Прошла неделя. Вадим ходил мрачный, меж двух огней. Алина похудела и перестала краситься. Интернета нормального у нее так и не было — Вадим посчитал, сколько стоит проведение отдельной линии, и решил, что это слишком дорого, а давать ей безлимит на телефоне он не хотел из воспитательных целей (наконец-то!).
В пятницу я вернулась домой пораньше. Дверь в комнату Алины была приоткрыта. Я услышала ее голос — она разговаривала с кем-то по телефону.
— ...Да, мам, это жесть. Она вообще озверела. Жрать не дает, инет вырубила. Я тут как в тюрьме.
Пауза. Видимо, отвечала Наталья.
— Че? К тебе переехать? — голос Алины изменился. — Ну... ты же говорила, у вас там с дядей Игорем любовь-морковь, места мало.
Пауза.
— В смысле «потерпи»? Мам, ты гонишь? Я тут с голоду пухну! Она себе стейки жарит, а я доширак жру! Забери меня!
Пауза.
— Да пошла ты! — вдруг закричала Алина. — Тебе на меня плевать! Только бабки с папы тянуть умеешь! «Потерпи, доча, скоро она свалит, и квартира наша будет». Да никуда она не свалит! Она тут хозяйка, а мы с тобой — никто!
Алина бросила телефон на кровать и разрыдалась.
Я стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене. Вот оно что. «Скоро она свалит, и квартира наша будет». План был прост и циничен: выжить меня из моего же дома руками дочери, чтобы потом, видимо, вернуться самой или просто жить припеваючи за счет Вадима.
Мне стало даже жаль эту глупую девчонку. Она была всего лишь инструментом в руках матери.
Вечером состоялся разговор. Вадим, я и заплаканная, насупленная Алина.
— Алина, — начала я. — Я слышала твой разговор с мамой.
Она вскинула голову, в глазах мелькнул испуг. Вадим напрягся.
— Ты... подслушивала?
— Я проходила мимо. Ты кричала громко. Так вот, слушай меня внимательно. Я никуда не свалю. Я люблю твоего отца, и мы будем жить вместе. Твоя мама тебя использует. Ей не нужно, чтобы ты жила с ней, ей нужно, чтобы ты испортила жизнь нам. Ты правда хочешь быть марионеткой?
Алина молчала, теребя край футболки.
— Я предлагаю перемирие, — продолжила я. — Условия прежние: ты соблюдаешь правила общежития. Убираешь за собой, не хамишь, уважаешь меня как жену твоего отца и хозяйку этого дома (да, я вкладываюсь в него наравне с ним). Взамен я возвращаю вай-фай и начинаю снова готовить на всех. Но! Один косяк — и мы возвращаемся к режиму «блокада».
Алина шмыгнула носом. Посмотрела на отца. Вадим кивнул:
— Дочь, это честное предложение. Лена и так долго терпела. Я больше не буду тебя защищать, если ты будешь вести себя как свинья. Мама твоя... она далеко. А мы здесь. И нам надо как-то жить.
— Ладно, — буркнула Алина. — Извини. За пармезан.
— И за «жлобиху», — добавила я.
— И за жлобиху.
Я подошла к роутеру и включила его в розетку. Замигали зеленые огоньки.
— Ужин через полчаса. Котлеты с пюре. Посуду моешь ты.
— Окей.
Конечно, мы не стали лучшими подругами в одночасье. Были еще срывы, были недовольные взгляды и разбросанные носки. Но откровенного хамства больше не было. Алина поняла, что я не «терпила» и не «приживалка», а человек, с которым лучше дружить, чем воевать.
А через полгода она поступила в университет в другом городе и съехала в общежитие. На прощание я испекла ей тот самый вишневый пирог. Она съела два куска и сказала:
— Вкусно. Спасибо, теть Лен. Ты это... не обижайся на меня. Я дурой была.
— Была, — согласилась я с улыбкой. — Но поумнела. Удачи тебе.
Когда за ней закрылась дверь, мы с Вадимом обнялись в прихожей. В квартире было тихо. И эта тишина была самой лучшей наградой за мою стойкость. Я отстояла свой дом и свое право на уважение. И, кажется, даже спасла одну заблудшую подростковую душу от превращения в копию своей матери.
🔔 Уважаемые читатели, чтобы не пропустить новые рассказы, просто подпишитесь на канал 💖
Читайте также: